Вернись

Она всю жизнь была образцовой дочерью в богатом именитом клане. Средняя из трёх, старательная, послушная - чтобы угодить родителям. "Сиди молча" "Выпрями спину" "Опусти взгляд" "Хорошая девочка" Старшая и младшая сёстры - избалованнее, потому что одна - первая, а другая - младшая и любимая. Они вздёргивают свои носы и говорят о том, что они уникальные и особенные; говорят, что их ждёт счастливая судьба с удачным браком и любящим мужем в знатном клане. Родители кивают, улыбаются краем губ, но все силы пускают на обучение средней. Потому что она - образцовая дочь, скованная правилами богатого и именитого клана, в котором ей посчастливилось родиться. Она старательная и послушная, не такая амбициозная и покорная. Она слушается родителей для того, чтобы стать их гордостью - для того, чтобы они смотрели на неё и тоже улыбались краем губ. Для того, чтобы чувствовать себя любимой в этой семье; хотя бы чуть-чуть. И она становится. Клан Зенин - один из трёх великих. Один из сыновей приходит свататься к трём дочерям, и его внимание привлекает вовсе не уверенные старшая с младшей. Смотрит он на молчаливую среднюю с опущенным взглядом и сложенными руками. Когда приходит письмо от клана Зенин чуть позже, родители смотрят на неё с неподдельной гордостью; говорят, что она - образцовая. Что она - их отрада. Что теперь ей нужно постараться стать такой же образцовой женой для выбравшего её мужчины. "Радуй его также, как и нас" И последние минуты в отчем доме для неё - наполненные первой и последней родительской заботой и семейным теплом. Потому что до этого - нельзя. Потому что не принято в богатом именитом клане. В клане Зенин от неё требуется ровно то же, что и в родном доме. И она заучено молчит, выпрямив спину и опустив взгляд; заучено шагает за спиной своего нового мужа и слышит шёпот о том, что она - образцовая. Слышит о том, что такой и должна быть настоящая женщина. Безвольной. Хорошее слово, думает она тихо, ей подходит. Теперь ей нужно радовать не родителей; теперь ей нужно радовать мужа. Мужа - одного из трёх потенциальных наследников на место главы клана, сильного и такого же образцового, как она сама. Образцового для клана Зенин. Она одиноко стоит за спиной мужа, пока один из его братьев молчаливо проклинает своего сына - без клановой техники, без даже капли проклятой энергии. Стоит за его спиной, пока средний брат гордо говорит о том, что у его сына - клановая, его техника. Стоит за его спиной, пока не приходит её черёд. У неё - не сыновья. Две дочки; близняшки с разницей в четыре минуты. Маленькие, тёплые, жмущиеся к ней как можно ближе; напоминающие о том тепле, что она впервые вкусила и тут же оставила на родительском пороге. И она прижимает их к себе, смотрит с нежностью и впервые в жизни радуется сама. Потому что у неё - две милые девочки. Она всегда хотела дочерей. Теперь за спиной шепчутся не о том, что образцовая; шепчутся о том, что - провал. Что близнецы - к несчастью. "Слышал, что говорят про дочерей Оги?" Она опускает взгляд и складывает руки перед собой - так, как учили в отчем доме. И молчит. Потому что - скованная правилами родного дома и стенами Зенин. Потому что - безвольная. Маки и Май подвижные, любопытные; Май - робкая, неуверенная, цепляющаяся за Маки так, будто между ними не четыре минуты, а четыре года разницы. Маки же - стойкая, честная, и надёжная настолько, будто ей самой не три, а много, много больше. У них обеих клановой техники не проявилось ещё, и обе, улыбчивые, светлые и тёплые. Её не подпускают к их воспитанию, отдавая девочек в руки горничных и нянь; она же, управляя домашними делами, лишь смотрит на своих дочек издалека. Смотрит, как их учат молчать, держать спину до деревянного ровной и опускать взгляд. Однажды только, ближе к середине весны, она урывает один день и отсылает горничных и нянь в другую часть дома. Отсылает, забирает своих дочек и ведёт их на прогулку по ближайшим клановым территориям. Они бегают по цветущим полям, счастливые, и она впервые слышит их смех. Слышит и не может не улыбаться сама, потому что её дочки - всё ещё радость. Всё ещё отголоски семейного тепла. Клан снова шепчется. Её муж с отвращением говорит - неудача; так и знал. Неудача, потому что Маки - строптивая, волевая, без клановой техники и хоть капли проклятой энергии. Неудача, потому что Май - робкая и слабая. Бесполезные, едва ли нужные великой династии. А она слушает. Слушает и вспоминает то, как звенел их смех колокольчиком в единственный день, который они провели вместе; вспоминает и впервые чувствует закравшееся в глубины тихого и безвольного сознания что-то тёмное. И она, скованная правилами и душащими постулатами, прописанными невидимыми чернилами на стенах поместья Зенин, молчаливо и незаметно наблюдает из окна за тем, как Наоя Зенин втаптывает в грязь её старшую дочь. Наблюдает за тем, как капает кровь на пыльную землю и сцепляет дрожащие пальцы перед собой. И впервые, глядя на лицо самодовольно смеющегося сына нового главы клана, думает - как сложно быть образцовой. Как сложно быть образцовой в месте, что тебе противно. Тёмное въедается под кожу с каждым днём всё глубже; тёмное отпечатывается на костях обжигающим клеймом, противоречиями раздирая грудную клетку. Что она за мать, если не способна уберечь своё дитя? Ну же, скажи о том, чтобы Наоя Зенин больше не трогал твою дочь. Ну же, скажи мужу, что они - не неудача. Ну же, скажи своим маленьким, чудесным дочерям, что любишь их такими, какие они есть. А она молчит. Потому что безвольная; потому что бесхребетная и скованная. Молчит и наблюдает из окна за тем, как Наоя Зенин раз за разом ставит Маки на колени, заставляя пыльную землю под их ногами впитывать её кровь; раз за разом. Раз за разом, пока Маки не уходит из клана - с гордо вскинутой головой и чеканным уверенным шагом, под гогот главы Зенин. Пока Май, очерствевшая и колючая теперь, не уходит следом за сестрой. А она снова остаётся одна; снова стоит за спиной своего мужа с опущенной головой и мерно ласкающим нутро тёмным. Один на один с цветущей в грудине ненавистью к клану Зенин, к закостеневшим устоям; к самой себе. Дочки возвращаются поочерёдно, но не в клан - за оружием. За тем, что позволит им биться бок о бок с товарищами, которых они нашли за стенами семейного особняка. За тем, что даст им возможность защищать то, что они считают важным отныне. Она знает, что их ждёт - знает, что её муж, спускавшийся в хранилище этим утром, взял с собой боевой клинок. Она знает, потому впервые не молчит; впервые пытается говорить, хотя руки дрожат, сцепленные в крепкий замок. - Маки, вернись, пожалуйста. Впаянные в кости за годы жизни правила крутят, выворачивая наизнанку. И тёмное, накопленное за годы жизни, смешивается с первым в жизни искренним, глубинным страхом, раздирая голосовые связки и заставляя говорить. Ведь её любимые, светлые и тёплые дочки... - Вернись, говорю тебе! Маки не оборачивается, и идёт всё тем же чеканным шагом, с расправленными плечами. Она смотрит на спину родной дочери, чувствует болезненную и отчаянную беспомощность; смотрит и думает о том, что она никогда не могла повлиять ни на что. Она всегда могла лишь молчаливо наблюдать, всегда могла лишь идти на три шага позади. И она пойдёт и за дочерью тоже, потому что тёмное рвётся наружу, словно бы чувствуя - скоро можно будет. Потому что Маки сильная, очень-очень сильная, в отличие от своей бесхребетной и безвольной матери, не способной спасти своих детей. - Дай мне, наконец, достойный повод радоваться тому, что даровала тебе жизнь. Уничтожь его, дочь моя. Докажи, всем, что ты и Май - вовсе не ошибки. Потому что если не остановить - то хотя бы благословить. Бойня на улицах разворачивается такая, что смотреть из окон страшно. Стены особняка рушатся вместе с выбитыми на них правилами, и она чувствует себя свободнее с каждым новым трупом, падающим к ногам её дочери. Чувствует, как сдерживающие её всю жизнь оковы трещинами идут, рассыпаясь в прах вместе с жизнями тех, кто смел называть её любимых, светлых дочерей бесполезными. Потому что даже Наоя, гениальный сын бывшего главы Зенин Наоя падает от удара Маки; одной лишь Маки. без Май И от этого тёмное ликующе плещется о изнанку рёбер, захлёстывает, выходит из тела скупыми слезами, которые она вытирает тут же, как те появляются. Из-за этого она смотрит из маленьких окон и шепчет одними губами: "Так их, Маки; так их, девочка моя" "Дай им то, что они заслужили за такое отношение к вам" И она знает - она тоже должна получить сполна. Тоже должна также упасть к ногам своей дочери, потому что тоже - Зенин. Потому что её бездействие - такая же жестокость по отношению к девочкам, не заслужившим ничего, ничего из того, что им пришлось терпеть. Она знает. И она ждёт. Маки приходит к ней с клинком наголо, окровавленная после бойни, со взглядом блёклым, но решительным. Лишь искрами на краю янтарной радужки мелькает что-то... - Нет, не подходи! - прорезавшимся наконец-то голосом кричит она, упираясь руками в столешницу за спиной. - Не подходи ко мне! Маки смотрит внимательно, и подходит неотвратимо - шаг за шагом. - Тогда, - говорит Маки тихо, ровно, жёстко; слишком громко в окружающей их тишине. - Почему ты просила меня вернуться? Не сомневайся, девочка моя. Действуй решительно; не так, как твоя мать. - Что? - спрашивает она дрожаще. - О чём ты вообще?! Она кричит, держится пальцами за стол за спиной, но не защищается, не уворачивается. Она принимает справедливый, верный по сути своей удар, нацеленный ровно в её горло. И она падает, но отчего-то не мёртвой; падает, ощущая, как кровь толчками выходит из недостаточно глубокого пореза и как Маки, не медля ни секунды, уходит в глубины дома обратно. А она лежит на полу, даже не ощущая боли, и ждёт смерти; ждёт своего правильного конца. Видит только краем угасающего сознания сквозь распахнутые двери, как движется что-то на поле битвы; как тёмное пятно сдвигается с места. И она знает, кто это. И она не может позволить... Вставать - трудно, потому она зажимает рану на горле и цепляется слабеющими пальцами за столешницу. Шарит слепо руками в пространстве, находит деревянную рукоять и впивается в неё отчаянно, до сводящих болью мышц. Стены разрушены; больше ничего её не сковывает. Она идёт интуитивно, ведомая голодной и яростной тьмой, заполнившей подреберье. И всё внутри воет - давай, продержись ещё чуть-чуть. Давай, сделай что-то для своих дочерей хотя бы раз. Давай, чёрт возьми. Наоя всё также на полу, за ним - кровавая дорожка, и ни следа от былого высокомерия. А она стоит над ним, в трёх шагах за спиной, сжимает в руке кухонный нож и дрожит, дрожит от ярости. Он также когда-то стоял над распластанным на земле избитым телом Маки; он также когда-то смотрел на неё сверху вниз. И теперь она не стоит - молчит, но не стоит. Защищает; в первый и последний раз. - Я рада, что даровала вам жизнь.