Корабли

И чтоб было потом еще Продолжение... С. Сурганова, «Корабли»

Все случилось мгновенно. Том Риддл все-таки был великим волшебником, и о нем — все-таки — еще рано было говорить в прошедшем времени. Потому что когда палочка Поттера выплюнула в него «Аваду» — за мгновение до того, как палочка Поттера выплюнула в него «Аваду» — Лорд Волдеморт исчез. Испарился. Аппарировал, оставив после себя не последнее заклятие в адрес того же Поттера, а сноп бледно-лимонных искр — знак, сигнал. Пожиратели отреагировали мгновенно и одновременно: это был явно продуманный вариант развития событий. Они тоже аппарировали. Долго искать новую цитадель зла не пришлось. Азкабан — идеальное место, где Лорда уже ждали давно согласившиеся поддержать его дементоры и небольшая армия: заключенные волшебной тюрьмы, с разной степенью сумасшествия, с одинаковой пустотой в глазах, с испепеляющим, как Фламмаре, желанием мстить: неважно, кому, неважно, за что. Первыми жертвами стали тюремщики: немногочисленные охранники, надзиратели, администрация. Камни впитывали кровь, будто воду, Азкабан жирел и надувался, как паук на осеннем пиршестве. Магия и методы Риддла были куда ближе и понятнее древнему замку, нежели тот голодный паек, на котором его держали долгие десятилетия чересчур гуманные сторонники цивилизованного правосудия. Азкабан предпочитал принцип «око за око». Еще лучше — два за одно. И он ластился к ладони Риддла, положенной на холодный камень стены, урчал по-своему, по-Церберовски, без слов обещая верную службу, и смотрел в море пустыми глазницами, высматривая врагов. Но море было пустынно. Остров отделяли от материка долгие мили воды. Очень холодной воды. Тюрьма — разумеется — после прибытия Лорда и приближенных была вновь защищена от аппарации. В тюрьму — разумеется — нельзя было попасть на метлах, фестралах или коврах-самолетах: все это было исключительно удобно сбивать прямо на подлете из высоко расположенных бойниц. Попасть в Азкабан под Дезиллюминационкой было — разумеется — тоже нельзя: крышу и окна сплошь и в несколько слоев закрывали Сигнальные и Щитовые чары, установленные в незапамятные времена добросовестными древними магами. Никакой полосы песка между морем и стенами не было, как не было и прибоя. Тюрьма, будто клык, вырастала прямо из воды. Об этот клык в свое время сломались не одни зубы, и давно уже никому не приходило в голову штурмовать Азкабан. Тюрьма предназначалась для содержания заключенных — и роль свою исполняла с блеском. Тюрьма не задумывалась как место для посещений и экскурсий — один камин, разблокировавшийся по заявкам в строго определенное время, и одно окно, куда влетали совы с конвертами и свитками. Тюрьма охранялась дементорами — а они никогда не жаловались на бытовые неудобства. Никому и в страшном сне не мог бы присниться штурм Азкабана. Никому, кроме Лорда Волдеморта. И в этом его сне Азкабан оказывался неприступным. Возможно, подобные мысли мелькали еще в мозгу знаменитого аврора «Грозного Глаза» Грюма. Знаменитого в последние годы больше своей паранойей. И вот теперь оказалось, что не мешало бы всем им быть немного параноиками. Тогда, возможно, Лорду и не удалось бы вернуться. Впрочем, как уже говорилось, Том Риддл был великим магом. Великим и к этому времени безнадежно безумным. Что, несомненно, усложняло и без того непростую задачу превращения его в безнадежно безумного мертвого мага. Поэтому теперь все — от министра Руфуса Скримджера до семикурсницы Гермионы Грейнджер — ломали головы над тем, что следует сделать, чтобы не выпустить на свободу безумие, запершееся в каменных стенах посреди холодного моря.

* * *

Выход нашелся быстрее, чем можно было ожидать. Не прошло и двух недель, как Грюм пришел к Скримджеру и загадочно сказал: «Корабли». «Корабли?» — переспросил министр. Грюм не ответил, неприятно вращая волшебным глазом. «Корабли…» — протянул Скримджер. «Корабли», — повторил Грюм. Они явно знали, о чем говорят, только один сомневался и взвешивал, а другой уже давно все обдумал и решил. Но времени было совсем мало, все меньше и меньше, можно сказать, и совсем не было, и министр это прекрасно понимал, потому что был не только министром, но прежде всего еще и бывшим аврором, а авроры бывшими не бывают. «Корабли», — еще раз сказал он и поднялся со своего министерского кресла, в котором сидел за своим министерским столом. После чего в течение пяти дней Министерством управлял временно назначенный заместитель, фамилию которого потом припоминали с трудом, а Грюма и Скримджера в эти дни никто не видел, пока они не вернулись, какие-то совсем чужие, как будто отсутствовали не пять дней, а несколько лет, и заявили, что теперь есть все необходимое, чтобы начать штурм Азкабана. В свете процветающего шпионажа — шпионили все на всех, то есть на Волдеморта, на Министерство, аврорат и Орден Феникса по отдельности, на иностранные правительства, желавшие сориентироваться, в какой момент на чьей стороне лучше оказаться, на отдельные влиятельные группы, как то: чистокровные семьи, гоблины-банкиры, Ассоциация магов-не-людей (АМНЛ), пресса; при этом кое-кто умудрялся шпионить для двух-трех заказчиков сразу — так вот, при таком размахе шпионского дела ни Руфус, ни Аластор никому и словом не обмолвились о том, что представляет собой это «необходимое». Впрочем, рядовым магам было вообще не до того — в Англии началась тотальная мобилизация.

* * *

Гарри поймал Грюма, когда тот выходил из Большого зала, и потребовал разговора. Он состоялся в пустом больничном крыле. Здесь не только не было больных — во всей школе сейчас оставались только военнообязанные старшекурсники, — отсюда забрали все зелья, травы, часть книг, все медицинские приборы, постельные принадлежности, кровати. И без того не слишком уютное помещение выглядело разгромленным и разграбленным. Грюм быстро шагал вперед по бывшему проходу между кроватями, глухо стуча о паркет протезом и звонко — тростью. Примерно на середине он резко остановился и развернулся. — Ну, Поттер, — рявкнул он, — чего ты хочешь? В бой? — Да! — выпалил Гарри ему в лицо. — Невозможно, — буркнул Грюм, отворачиваясь. За окном ветер рвал с деревьев желтую листву. Гарри рванул Грюма за рукав. — Не отворачивайтесь от меня, сэр! Я буду поступать так, как нахожу нужным! Вы не можете больше не считаться со мной! Грюм глянул на него пронизывающе. — Что я должен тебе объяснять, мальчишка?! То, что ты слишком важен, чтобы позволить тебе погибнуть от шальной Авады? Гарри не отвел глаз. — В Пророчестве сказано «пока один из нас не убьет другого»! Я мог погибнуть десятки раз за эти годы! Но я жив! Может быть, потому, что меня просто не может убить никто, кроме Волдеморта?! — Может быть! А может, и нет! Нельзя рисковать, основываясь на «может быть»! — Грюм кричал все так же громко и убежденно, но Гарри уловил в этих криках тень сомнения и готовности уступить. — Я отправлюсь вместе со всеми. И буду сражаться, как все, — твердо сказал он. Грюм стукнул палкой об пол, но промолчал. Это было согласием. — И еще одно… — попытался добавить Поттер. — Нет, — отрезал глава аврората, и Гарри понял, что это окончательное «нет». — Малфой будет там, где ему и положено — со слизеринскими старшекурсниками. Гарри, — он положил руку на плечо вытянувшемуся почти наравне с ним подростку, — пойми, всех защитить нельзя. Пусть Малфой занимает свое место. И тебе так будет проще. Гарри дернул плечом, сбрасывая руку, и тоже промолчал. Каждый из них был в чем-то прав.

* * *

Старшекурсники Хогвартса и других школ магии — ирландской, шотландской, валлийской, — авроры, действующие и вышедшие в отставку, преподаватели, квиддичные игроки, работники Министерства, колдомедики, домовики — кого только не было здесь, на берегу холодного северного моря. Разношерстная гражданская армия намного превышала по численности Пожирателей, засевших в Азкабане, — так ведь и потери ожидались немалые. Но оставался главный вопрос: как же проникнуть в неприступную цитадель? До сих пор Грюм грозно вращал глазом и не давал никаких намеков на предстоящее. Но сейчас секрету предстояло открыться. Люди, аппарировавшие на берег со всех концов страны, наконец должны были узнать, как они попадут на остров и что им предстоит. Это напоминало толпу, ожидающую начала рождественской распродажи, — если бы не холод, пробиравший всех до костей, и не нервозность в голосе каждого из будущих бойцов, строивших предположения насчет предстоящего. Учеников школ, как самые «зеленых», оттеснили назад. Гарри ничего не видел, кроме ближайших нескольких затылков. Рон, бывший на полголовы выше, тоже не мог рассказать ничего интересного. Они попробовали напирать на впередистоящих, но полуседой маг не в шутку пригрозил им «Силенцио» и «Петрификусом», если будут толкаться, и гриффиндорцы были вынуждены утихомириться. Толпа вдруг ахнула, подалась вперед, загомонила непонятно. Гарри и Гермиона подпрыгивали, силясь разглядеть хоть что-нибудь, но их усилия были бесполезны. Тогда, плюнув на угрозы и недовольство, они ввинтились в толпу и с помощью локтей и кое-какой магии стали пробиваться к месту событий. Впрочем, на них обращали мало внимания — все были захвачены происходящим в море. Наконец хогвартцы протолкались в первые ряды. Море больше не заслоняли ничьи спины, и они увидели корабли. Большие, черные, те напоминали формой древних драконов — с хищно вытянутыми, ощеренными мордами-рострами, с неровными кожистыми крыльями парусов. Зеленоватый склизкий ил вековыми наслоениями покрывал напитавшееся водой, как губка, неподъемно тяжелое дерево, и было удивительно, что эти махины держатся на воде и не уходят на дно бороздить много более подходящие для них глубинные просторы, куда не проникает ни звездный, ни солнечный свет. Каравеллы, драккары, нефы, клиперы — несмотря на различия в парусном вооружении, они выглядели братьями, поднятыми из невообразимых морских глубин невероятной силой магии и обладающими собственной чуждой и страшной мощью. От них несло опасностью, как от хищников в зоопарке, и невозможно было отвести глаз от изуродованных морем обводов, от затягивающей в себя черноты. — Мы что, должны будем подняться на борт? — прошептала Гермиона. Гарри развел руками. — Наверное, — ответил он, стараясь говорить потверже. — А где же южане? — негромко спросил через плечо Грюм, окидывая волшебным глазом чудовищный строй. — Нет пока, — отозвался Кингсли. — Значит, уже не будет, — хмуро сказал Грюм, пытаясь откинуть со лба прилипшие седые волосы. — Ставьте палатки. На рассвете начнем… если завтра будет рассвет. — Корабли с первой партией штурмующих, — проговорил он с «Сонорусом», уже для всех, — проделают бреши в защите Азкабана и будут служить мостом между берегом и островом. Следующие партии будут приземляться на их палубы. Аппарация, к сожалению, будет не только нежелательна, но и невозможна, — он обвел тяжелым взглядом растерянный строй. — Вступив в противодействие, магия тюрьмы и магия кораблей создадут такой клубок, что… — Он махнул рукой. — В общем, проверьте метлы, чтобы без сюрпризов. Идиоты, которые рухнут в море из-за неисправной метлы, вряд ли получат шанс исправить ошибку. В Азкабане наша задача — ликвидировать сопротивление противника и обеспечить Поттеру возможность выполнить задание. Все подробности можете узнать у командиров групп. На этом, видимо, он счел свою информационную миссию завершенной. Отвернувшись от молча выслушавших его магов, Грюм размашисто двинулся в сторону штабной палатки, уверенно, не выбирая дороги, шагая по разлетавшейся под его ногами ледяной каше. Гарри несколько мгновений смотрел ему вслед, а потом окликнул, разрезав звонким голосом прозрачную тишину: — Сэр, подождите! Грюм остановился, не оборачиваясь, лишь чуть повернув голову, показывая, что ждет. Гарри торопливо бросился догонять его, оскальзываясь в ледяном крошеве. Спиной он чувствовал, что на него смотрят десятки глаз, и это ощущение было очень неприятным: беззащитность и уязвимость одиночки, покинувшего общий строй. — Чего тебе, Поттер? — буркнул Грюм все так же, не глядя, когда Гарри оказался футах в трех от него. — На что мы рассчитываем, сэр? — запыхавшийся Гарри говорил невнятно, но взгляд его был упрям и ясен. — У каждого своя задача, Поттер. Ваша задача вам известна. Что еще? — На что, мистер Грюм? Вот теперь старый аврор обернулся, взглянув Гарри в глаза; усталость на его лице мешалась с упрямством. — На тебя, Гарри, — сказал он просто. — Мы, как всегда, рассчитываем на тебя. Ты доволен? — раздраженно добавил он и, резко отвернувшись, продолжил путь. Гарри смотрел ему в спину, оттягивая момент, когда придется идти обратно. Он знал, что все смотрят на него, и боялся увидеть на знакомых и незнакомых лицах надежду — или безнадежность. Гарри не мог бы сказать, какое из этих чувств он не хотел видеть больше.

* * *

По палаткам распределились, как придется, так что гриффиндорцы оказались все вместе: «девчоночья» палатка напротив «мальчишечьей». Конечно, будь воля Грюма, каждая группа держалась бы вместе, но палатки были гражданскими, столь же разнокалиберными, как и армия, и унифицировать их было себе дороже. Пока Рон, Невилл, Дин и остальные обживали место, бросая куда придется вещи из рюкзаков в поисках припрятанных бутылочек с огневиски, Гарри направился посмотреть, как разместилась Гермиона. Девчонкам, кажется, досталась одна из палаток со свадьбы Флер: светлая, какая-то летняя, с шелковой шнуровкой на входе. Здесь уже было тепло: девчонки грелись не напитками из «Трех метел», а расположенными по периметру магическими кострами. — Так что, мадам Помфри тебя берет? — спросил Гарри, с ногами забравшись на кровать Гермионы. На какое-то мгновение у него возникло ощущение, что они все еще в Хогвартсе. — Да, — Гермиона просияла улыбкой. — Она сказала, что ей очень пригодится сообразительная и бесстрашная помощница. Правда, я не совсем поняла, причем тут страх. Страшно будет тем, кто на кораблях… — Страшно будет всем, — серьезно сказал Гарри. — Но тем, кто на берегу, может быть, и больше. За остальных, за тех, кто… ну, дорог. Он замолчал. Гермиона тоже молчала, потом решительно тряхнула волосами и набросила Заглушающие чары, прежде чем задать вопрос. — Послушай, Гарри, ты можешь мне объяснить одну вещь? Почему ты с Малфоем? Нет-нет, я не собираюсь снова читать тебе мораль, — она подняла руку в упреждающем жесте, — я просто хочу понять… Ну вот, и Гермиона туда же. Гарри уткнулся лихорадочно горячим лбом в сложенные «замком» пальцы. Он тоже хотел бы понять… хотя нет, не хотел бы. Он больше не хотел ничего понимать. Пусть все идет как идет. Он разберется с этим потом, если останется кому и с чем разбираться. Он мог бы дать самый простой и вместе с тем самый правдивый ответ: «Так получилось…». Однако, плохо это или хорошо, но Гермиона признавала только конкретные ответы. — Ну, допустим, я не хотел умирать девственником, — сказал он, улыбнувшись, и это тоже было правдой. Хотя и меньшей правдой, чем «так получилось». Гарри давно уже заметил, что правда — понятие трудноопределимое. — Но, прости, — Гермиона не могла успокоиться, пока не было дано четкого объяснения, — а Джинни? Чжоу? Парвати? Кто угодно, в конце концов? — А что Джинни? — Гарри не выдержал, поднялся, забегал вокруг кровати. — Что Джинни? Знаешь, что спросила бы у меня Джинни сразу после секса? — И что же? — в голосе Гермионы ужились разом интерес и скепсис. — «Гарри, все ведь будет хорошо, правда?» — Гарри попытался изобразить Джинни, говоря неестественно высоко и пискляво. Получилось и близко не похоже. Гермиона молча ждала продолжения. — Они все спросили бы об этом. Черт, да у них в глазах постоянно был этот вопрос. «Гарри Поттер, пообещай, что все будет хорошо!». А как, Гермиона, как я могу это пообещать?! Я не знаю, как все будет! Я вообще ничего не знаю! Я хотел быть с кем-то, кто… просто будет. Рядом. Молча. — Гарри говорил уже не для Гермионы, а для кого-то, находившегося вне пределов палатки. — А как же мы, Гарри? — ошеломленно спросила она. Гарри, приходя в себя, взглянул на подругу, устало провел пальцами по глазам. — Гермиона, давай не сейчас. Пожалуйста, — попросил он. Она кивнула, но не удержалась. — Значит… Малфой, — она едва не озвучила вертевшееся на языке «твой Малфой», — не задает лишних вопросов? Гарри посмотрел на нее со странным сочувствием. — Он догадывается, что такое война, Гермиона, — уже спокойно ответил он. — И ему плевать, что я Поттер. Наверное, он тоже хотел немного… покоя. — Гарри хотел сказать «немного любви», но это было бы неправдой. Он помолчал, потом попрощался и пошел к себе.

* * *

В их палатке тоже стало уютнее и теплее за время его отсутствия. Сложенный посередине, в кругу камней, костер уютно потрескивал, распространяя тепло ровными волнами. В палатке нашлось топливо, совсем немного: никто не рассчитывал, что она будет использоваться в районе северных морей. Магические костры обладали многими достоинствами — но грели они не слишком сильно. Оказалось, что костер организовал заглянувший в гости Чарли. — Можно будет подвесить туда котел со снегом, — кивнул он в сторону очага. — Когда дрова кончатся. Нагреете воду, будет паровое отопление. Вы же умеете пользоваться магическим огнем? Рон кивнул. Гарри молчал, глядя на то, как отблески огня играют на руках и лице Чарли, как вспыхивают искры в темно-рыжих волосах. Он притулился на трехногой табуретке, рискуя свалиться, и наблюдал, как руки Чарли, будто сами по себе, подкидывают в огонь наломанные щепки. Кисти у него были широкими, короткопалыми, но красивыми рельефностью и игрой тонких жилок под кожей. Гарри вспомнил, что руки Билла выглядят совсем по-другому — с узкой кистью, с длинными, что называется, музыкальными пальцами. И еще вспомнил, как однажды, когда он гостил у Рона перед свадьбой Билла и Флер, эти руки обняли его за плечи в саду, скользнули по спине… губы, умелые и нестрашные… длинные щекочущие волосы и серьга в ухе, пару раз оставившая длинную холодную черту на его коже. Даже не то чтобы вспомнил — он никогда не забывал об этом, это не ушло в прошлое, а оставалось днем сегодняшним, отделенное от происходящего чуть туманной, не пропускающей звуков завесой. Давно уже Гарри не испытывал к кому-либо чувства такой щемящей благодарности, как в ту ночь, — за щедро отданное тепло, за наслаждение, за возможность хоть раз заснуть спокойно и спать крепко, без сновидений до самого утра. Наутро Гарри старался быть очень осторожным; ему казалось, что теперь его долг — оберегать будущую семью Билла от всего, что может ее разрушить, вроде слухов о том, что было между ними. Гарри хранил эту тайну на груди, как котенка, которого прячут под рубашку, чтобы донести до дома, и всю дорогу смотрят, как он там. Потом Гарри случайно узнал, что для Флер не была неожиданностью бисексуальность мужа, более того, она разделяла его пристрастия. Но тайна все равно осталась и грела через ребра обитавшую в грудной клетке душу. Гарри встряхнул головой, избавляясь от очарования огня, и подумал, не сходить ли узнать, как там Малфой, но тут же передумал. — Чарли, а я думал, что здесь будет холоднее, — сказал он, вызвав бурю негодующих возгласов — всем и так хватало холода. — Теоретически да, — отозвался драконолог, глядя на Гарри, и тому вдруг показалось, что Чарли все знает о нем — ну вот все, до мельчайших подробностей. — Но море должно оставаться незамерзающим — это ведь естественная ограда Азкабана. Оно подогревается магией, а от моря тепло распространяется на окружающую сушу. Поэтому здесь около нуля, хотя должно быть далеко за минус тридцать. Рон поежился, а Гарри в ужасе взглянул на Чарли, представив невероятную мощь магии, способной поддерживать в незамерзающем состоянии эту гигантскую массу воды. Чарли понял его без слов. — Азкабан строили величайшие волшебники, Гарри, — пожал он плечами. — Магия здесь не слабее, чем в Хогвартсе… и никто не знает ее пределов и возможностей. «Как мы будем сражаться с этим? — подумал Гарри. — Как мы можем с этим сражаться?». — А корабли? — спросил он. — Ты можешь рассказать про корабли? — Об этом бы лучше рассказал Билл. Это же не человеческая магия, то есть, не совсем человеческая, — поправился Чарли, — а Билл общается с разными… существами. Я от драконологов тоже кое-что слышал, и МакГонагалл нам рассказывала, только что. В общем, корабли старше Хогвартса не то вдвое, не то втрое. Тогдашние маги строили их для путешествий не только в пространстве, но и во времени. — Так это хроновороты, что ли? — с облегчением воскликнул Рон. Хроновороты были простой и понятной вещью, пусть даже в виде кораблей. — Да нет же, — с досадой возразил Чарли. — Хотя ходят слухи, что хроновороты — это судовые часы с таких кораблей, кем-то стащенные и пущенные в оборот. Эти суда движутся в потоке… черт, не умею я объяснять такие вещи. Представьте, что время — это река, и по ней плывет корабль. И он одновременно находится на всей реке. Сразу и у истока, и в устье, и повсюду. — Так не бывает, — покачал головой Гарри. — Бывает, — Чарли был серьезен. — Ты просто не представляешь, сколько магии вложено в эти творения. Не нашей магии, не Светлой и не Темной. Тогда магия была иной, и способы удержать ее — тоже. Не удивлюсь, если, прежде чем корабли пропитались водой, они были, от киля до клотика, напитаны жертвенной кровью. — Ничего себе, — Гарри поежился. — Как только Скримджер рискнул… И сколько же это стоило! — Да уж, цена была наверняка немалая, — согласился Чарли. — Пробудить древние силы дорого обходится. — А зачем древним силам галлеоны? — спросил Рон. — Они же все равно не могут ими пользоваться, правда? — Сомневаюсь, что с ними расплатились галлеонами, — покачал головой Чарли. — Там принимают другую плату. Кровь, души, жизни, силы. Кстати, вам не показалось, что Грюм и Скримджер стали старше выглядеть? Я думаю, они просто отдали по несколько лет жизни. И наверняка что-то еще. — А что за древние силы? — не успокаивался Рон. — Как они выглядят? — Знаешь, — Чарли щелкнул его по носу, — на эти темы вблизи Азкабана я бы не советовал говорить. А вообще, — он снова посерьезнел, — лучше запомните одну вещь, это важно. Время на кораблях и вокруг них идет иначе. Собственно, поэтому они и могут преодолеть защиту Азкабана: корабли просто окажутся в том времени, когда ее еще не было, и при этом останутся в нашем. Но в результате получится такая магическая каша, что неизбежно возникнут временные завихрения. Время будет пересекаться само с собой, и не раз. Это такой клубок, что главное — не терять головы. — Мы что, можем столкнуться со своим прошлым? — Гарри не знал, пугаться ему или радоваться. Прошлый раз, когда он воспользовался хроноворотом, запомнился безумной надеждой увидеть отца. Может быть, на этот раз ему повезет больше? — И даже хуже. Мы можем столкнуться со своим будущим, — ответил Чарли, внимательно вглядываясь в лицо Гарри. — Почему хуже? — спросил тот. — Потому что никто не знает, чем это кончится.

* * *

Малфой тоже не знал. Гарри все же навестил его — просто не мог уснуть. Драко, как ни странно, тоже не спал: сразу же после вызова через зачарованный галлеон откинул полог и в темноте провел Гарри к своей кровати. Про Заглушающие не забыл, но был на удивление молчалив, и когда Гарри отсасывал ему, и когда трахал, сначала неторопливо, а потом, неизвестно на кого разозлившись, на грани фола. Малфой только коротко выдохнул, кончая, и глубоко впился зубами в плечо, так что Гарри заорал от неожиданности. — Тоже мне, вампир, — сказал он, скатившись с Малфоя и пристраиваясь рядом на чересчур узкой для двоих кровати. — И маньяк, — согласился тот. — Да ложись на бок, все равно сейчас моя очередь. — До твоей очереди еще минут пятнадцать, — сказал Гарри, но повернулся. Драко обнял его со спины. Стало тепло, даже жарко. И неуютно от того, что уже завтра все могло кончиться, даже если все будет хорошо. — Малфой, а ты чем потом займешься? — спросил он, не удержавшись и догадываясь, что делает это зря. — Спать буду, — ответил тот, хотя по голосу было понятно, что уснет он хорошо если к утру. — Нет, — Гарри сжал его ладонь у себя на груди. — Потом. Послезавтра, например. — Дурак, — сказал Малфой и, не отстраняясь ни на дюйм, отодвинулся так далеко, что Гарри стало холодно. Он перевернулся, оказываясь с Малфоем лицом к лицу, обнимая его, чтобы не свалиться. — Ну и пусть дурак. Я хочу знать. Малфой вывернулся из объятий и сел на кровати. — Ты сначала выживи, Поттер. Потом планы строить будешь. — Зачем? — Что зачем? — Малфой обернулся, белея в темноте лицом. — Зачем выживать? Я хочу знать. Дай мне повод, Малфой. Можешь ты дать мне повод? Малфой застонал, будто у него заболел зуб. — Поттер, ты как маленький. Какой повод? У тебя выбора нет. Или ты его, или… наоборот. Все. Без вариантов. Что, недостаточно весомый повод? — Недостаточно, — согласился Гарри. — Ты просто пообещай, Малфой. Там разберемся. — И в чем смысл? — невольно улыбнулся тот. Логика Гарри всегда была… удивительной. — В том, что ты не будешь раздавать обещания просто так. Я тебя знаю, — Гарри тоже улыбался. — Ничего ты не знаешь, — вздохнул Малфой, ложась обратно — и ноги замерзли, и захотелось обнять Поттера. — Обещаю, что… а что я должен пообещать? — Что не исчезнешь, как только все закончится. Что мы попробуем… и посмотрим, что из этого выйдет. Что будем разговаривать, прежде чем принять решение. — Гарри не мог больше ничего придумать. Сейчас он больше всего хотел, чтобы Малфой пообещал остаться с ним до конца жизни, но тогда одним «дураком» явно бы не обошлось. — Ладно, обещаю. — Малфой хоть не ржал, и это уже было хорошо. — А вот теперь точно моя очередь.

* * *

Утро пришло слишком быстро, чтобы кто-то успел по-настоящему отдохнуть. Армия выстроилась на берегу — зевающая, зябко ежащаяся. Было недостаточно тепло, чтобы снег таял, но и недостаточно холодно, чтобы сохранить его сыпучесть. Он был просто мокрым — настолько, что чистейшая вода нулевой температуры мгновенно заполняла оставленные следы. Никакая обувь не спасала ноги от ледяного холода скользкой каши. Те, кто помнил Утепляющее заклинание, использовали его для себя и стоящих рядом; остальные прибегли к испытанному способу — глотку огневиски. Гарри благодарно кивнул Гермионе, направившей палочку на его обувь, и искоса взглянул на Драко. Тот стоял, как обычно, с независимым видом, взглядом не менее ледяным, чем каша под ногами, озирая происходящее. Острый нос покраснел от холода. Было ясно, что он скорее превратится в сосульку, чем прибегнет к помощи алкоголя или грязнокровки. Гарри взглядом указал на него Гермионе. Та чуть заметно покачала головой. — Лучше ты, — одними губами сказала она. — Он разозлится. И быстро показала нужное заклинание. Гарри не был уверен, что Малфой не заметил их переговоров, но, поскольку он этот факт игнорировал, значит, скорее всего, промолчит и потом. Подойдя поближе, Гарри наложил на его обувь только что выученные чары и, секунду подумав, добавил Согревающее заклинание. Скорее всего, Драко и его не знает… Судя по тому, что нос Малфоя приобрел изначальный цвет, волшебство действовало. Гарри встал рядом. Оба молчали. — Показать тебе заклинания? — спросил Гарри, будучи уверенным, что спрашивает напрасно. Но он очень боялся, что в битве они окажутся далеко друг от друга, а Драко, когда действие заклинаний кончится, не будет никого просить о помощи и непременно замерзнет и заболеет. — Поттер, — начал тот, и Гарри понял, что спрашивал действительно зря. — Мне не нужны эти заклинания. Не надо меня ничему учить. Все, что мне нужно, я знаю. И вообще, бронхит — не самое страшное, что может случиться со мной сегодня. — С тобой ничего не случится, — произнес Гарри, чувствуя, как, несмотря на все заклинания, холодеет внутри. Настойчиво, будто требуя согласия, он повторил: — С тобой ничего не случится. Малфой пожал плечами и ничего не сказал. Он знал, когда лучше промолчать. — Разбиться на группы! — прозвучал голос Грюма. Гарри внимательно вглядывался в аврора, обходящего строй, ища в нем следы того, о чем накануне говорил Чарли, — договора с древними силами. Но по Грюму ничего невозможно было понять. Строй распался на отдельные кучки: командиры собирали подчиненных, инструктировали и по мере сил пытались внушить боевой настрой. Потом людское море превратилось в ручейки: один тек к кораблям, другой, состоящий из целителей и их помощников, — к госпиталю. Остальные вернулись в палатки, чтобы не мерзнуть зря в ожидании своей очереди отправиться в пасть Азкабана.

* * *

Авроров разбили на мелкие звенья по три-четыре человека, придавая их группам, состоящим из гражданских, для создания хоть какой-то дисциплины и укрепления слабых духом. Вернувшись в палатку после общего построения, Нимфадора обнаружила, что остальные уже покидают ее, готовые к отправке на остров. «Ждем через пятнадцать минут, Тонкс!» — крикнула ей, махнув рукой, Гестия Джонс. Нимфадора улыбнулась, кивнув в ответ, и стянула через голову мантию, оставшись в черной майке и джинсах. Потянувшись за свитером, она наткнулась взглядом на отражение в зеркале. Следовало торопиться, но она подошла поближе и вгляделась в собственное лицо, бывшее сейчас настоящим, без каких-либо метаморфоз. Ее иногда спрашивали, не забыла ли она, как выглядит на самом деле. Метаморфиня пыталась объяснить, что забыть это невозможно: стоит снять контроль — и тело само возвращается в исходную форму, как капля масла в воде неизменно становится шаром. И сейчас, напряженно всматриваясь в отражение, она видела в стекле настоящую Тонкс. Средний рост, плечи слишком прямые и слишком широкие для девушки; впрочем, широкими они выглядели еще и из-за узких бедер; а в целом ничего себе. Конечно, до тетушек далеко; но вот осанка семейная, блэковская — легкая выпуклость позвонков в основании шеи, а дальше впадина между лопатками — плечи расправлены, голова поднята, спина выпрямлена. «Блэки, вас в детстве кол, что ли, заставили проглотить?» — дразнил в свое время их с Сириусом Джеймс Поттер. Маленькая Тонкс обижалась на «Блэков», а Сириус ни на что не обижался — но даже двенадцать лет Азкабана не смогли ссутулить его. Нимфадора иногда старалась расслабиться, но выходило наоборот: она сидела, сгорбившись, пока контролировала себя, но стоило забыться, и она выпрямлялась, откидывала плечи, поднимала подбородок, вот как сейчас. Зеркало осталось здесь, видимо, случайно — это была одна из палаток для гостей на свадьбе Билла и Флер, и его просто забыли снять. Хорошо хоть, убрали остальное: цветы, свечи, ленты… Тонкс торопливо отвернулась от зеркала, натянула свитер, теплую мантию, схватила шарф и перчатки и на бегу аппарировала к месту сбора. Она уже почти опаздывала…

* * *

Госпитальная палатка была очень большой, гораздо больше, чем ожидала Гермиона, и она впервые задумалась о том, правильно ли поступила, выбрав в этом сражении роль целителя, а не… «Не убийцы», — подумала она. Это и было главной причиной — она не была уверена, что сможет использовать Непростительные. А от ее замечательных «Протего» и «Петрификусов» пользы было гораздо меньше. Почему бы не помочь колдомедикам? Рон и Гарри с готовностью согласились с ее решением; даже слишком поспешно, подумала Гермиона, наверняка они уже ломали себе головы над тем, как бы вообще не пустить ее на север, — ведьм мобилизовали только по личному желанию. Палатка-госпиталь имела два входа и несколько уровней. В приемных покоях дежурили такие же, как Гермиона, не слишком опытные, но ответственные, разумные и способные принимать решения маги. Рано утром Гермиона заняла свое место за столом, в светло-зеленой мантии с белым крестом на рукавах — форме военных колдомедиков. Она нервничала и перекладывала перья на столе. Ладони были холодными и влажными, и она боялась что-нибудь напутать. Даже незримое присутствие мадам Помфри не успокаивало: не может же школьная медсестра проверять каждый ее шаг, у целителей и без того работы хватит. Работы не было долго. Гермиона даже успела успокоиться к тому времени, когда появились первые пострадавшие. Сначала они прибывали раз в полчаса-час, потом все чаще, потом в приемном покое образовалась небольшая очередь, с которой Гермиона никак не могла справиться, как ни старалась. Она осторожно очищала «Эванеско» резаные и колющие раны, выдавала Укрепляющее, когда была уверена, что оно не повредит, шептала Диагностирующие и диктовала свое решение Самопишущему перу. Те, кто мог вернуться в бой, отправлялись за ширмы тут же, на первом уровне, где целители Мунго быстро приводили их в пригодное состояние, вливая пинты Кроветворного зелья, Укрепляющих бальзамов и средств, в мирное время признанных бы вредными и опасными, — но очень уж эффективных. Впрочем, даже разрешенные лекарства в таких количествах не могли не привести к осложнениям в будущем; но будущее еще нужно было заполучить, а в настоящем имело значение только то, может ли маг держать палочку. Тех, кому требовалось долговременное лечение, распределяли на второй уровень. На третий попадали те, для кого друзья либо сердобольные незнакомцы сочли смерть в снегу слишком несправедливой. Там царила тишина, и две целительницы тенями сновали между кроватями, вливая лошадиные дозы Обезболивающего начинавшим стонать обломкам того, что недавно было людьми. Сложнее всего было выбирать между первым уровнем и вторым. Люди оказывались совершенно непредсказуемы. Иногда один только взгляд на пострадавшего заставлял Гермиону сглотнуть горькую слюну и отправить его наверх, в руки целителей, — а через некоторое время человек спускался вниз, с культей вместо пальцев или с противоожеговой нашлепкой в пол-лица, призывал метлу из числа стоявших в стойке и, прежде чем выйти, бросал на Гермиону взгляд, от которого она съеживалась и мечтала провалиться сквозь мерзлую землю. У этого шотландца — Ирвинг МакКой, продиктовал он, хрипя и булькая горлом — кровь пропитала мантию, хоть отжимай. Он придерживал левой рукой правую, и Гермиона никак не могла разобрать, держится ли рука на чем-нибудь еще. Но он требовал первый уровень. — Да чем вы будете держать палочку? — не выдержала Гермиона. Шотландец приподнялся и навис над ней, заставив задрать голову. От него пахло холодной водой. — Левой. У человека, знаете ли, две руки, мисс! — А метлу? — возразила Гермиона. Было совершенно ясно, что место МакКоя на втором уровне. — Я играл за сборную Шотландии и с метлой управлюсь без рук и без ног, если уж на то пошло! — его глаза были в дюйме от ее лица, ясные и совершенно безумные, и Гермиона, сдавшись, заставила листочек засветиться слабым желтым светом — первый уровень. МакКой сгреб его и ушел, окинув ее неприличным взглядом на прощание. Назад он вернулся нескоро: с аккуратно перебинтованной культей у пояса и полный энергии — Восстанавливающее у него едва из ушей не лилось, видно, и целителей он доконал. Смяв, бросил на стол желтый листок с ее направлением, подхватил целой рукой метлу и уже от входа во весь рот улыбнулся. От собственной бесполезности и бессмысленности лечения потенциальных покойников Гермионе захотелось разрыдаться, но времени не было — ее ждали новые раненые. Казалось, этому не будет конца.

* * *

Невилл лежал в снегу, чувствуя, как тяжелая ткань мантии, а следом брюки и свитер медленно пропитываются ледяной водой. Вначале тело успевало согревать ее, но очень быстро холод победил сопротивление теплой плоти, и Невилл почувствовал, что замерзает. Нужно было встать и привести себя в порядок, высушить мантию, отыскать метлу, которая должна была лежать неподалеку, — но Невиллу не хотелось этого делать, ему хотелось просто закрыть глаза, остаться в уютных и нежных объятиях холода, не вставать, не подниматься в воздух, уворачиваясь от чужих и «своих» заклятий, не сражаться… Они приготовились аппарировать на корабли, когда перед ними возникли несколько дементоров, и холод и зло завладели душами. А за дементорами появились Пожиратели, и Невилл сначала слышал, а потом, оглохнув от грохота, только ловил глазами отблески «Бомбардо» и «Сектумсемпры», которые рассыпались дождем вокруг. Взрывной волной его сбило с ног; он не знал, сколько из группы осталось в живых, куда делись нападавшие, что теперь им делать. Перед его лицом вальсировали снежинки; он подумал, что это может указывать на присутствие дементоров. Невилл сомневался, что способен сейчас отличить их холод от холода снега, но леденящего душу страха не было, так что, возможно, снежинки были просто снежинками. — Поднимайтесь, все ко мне! — услышал он хорошо знакомый голос. Этот голос не раз звучал на квиддичном поле, когда капитан команды красно-золотых объяснял своим игрокам, что следует делать, чтобы победить. А Невилл, всего лишь один из многих болельщиков, с обожанием смотрел на Оливера Вуда, не веря, что можно быть таким ловким, уверенным, всезнающим… — Все сюда! — звал голос Вуда, и, подчиняясь ему, Невилл встал, пошатнувшись, — казалось, что одежда на нем весит десятки фунтов. Он вспомнил Высушивающие чары и, применив их, почувствовал себя гораздо лучше. Потом увидел свою метлу, поднял ее, радостно ощутив под пальцами знакомое гладкое древко, и шагнул к Оливеру: как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как из-за ближайшей скалы вылетает темная фигура, закладывая крутой вираж, как кроваво-красная «Сектумсемпра» находит цель и режет бывшего гриффиндорского капитана почти пополам, как Оливер падает вниз лицом в темную на белом снегу лужу ледяной воды и не двигается… и Невилл как-то сразу понял, что все, конец. «Он же такой молодой», — промелькнуло в голове, и он вскинул палочку, сбивая не успевшего далеко улететь Пожирателя, а потом так никогда и не вспомнил, что это была первая в его жизни «Авада». «…Такой молодой», — повторял он мысленно, собирая вокруг себя гриффиндорцев, производя перекличку — потери оказались не так велики, как могло показаться, первым поднимаясь в воздух. «…Такой ведь молодой», — продолжал думать он, стоя на палубе, до побелевших костяшек сжимая метлу и докладывая Шеклболту, при каких обстоятельствах принял командование группой… Все было неправильно.

* * *

Слизеринцы тоже не успели подняться в небо до нападения, однако быстро сориентировались и приняли бой — если так можно было назвать отчаянные попытки спасти свою жизнь. Нелепое и беспорядочное сражение завертелось перед глазами, как картинки в калейдоскопе. Драко уворачивался от чужих заклинаний, наудачу посылал свои, бросал метлу то вниз, в снежное море, то в сторону, еще успевая удивляться тому, что опять повезло, опять ушел. А потом его тряхануло, древко вырвалось из рук, и черное небо закружилось с белой землей в буйном вальсе, закончившемся предсказуемым ударом и темнотой. Он пришел в себя довольно скоро. Нападающих не было видно, и вспышки заклинаний виднелись где-то вдалеке, за сугробами. Обхватив голову руками, Драко поднялся, сначала на колени, потом в полный рост, пошатнулся, ища рукой в воздухе опору, но устоял. Голова раскалывались, будто ее сжал в ладонях тролль, глаза плохо видели и сильно подташнивало, но в остальном все было в порядке. Он пережил свое первое сражение. Теперь нужно было выйти куда-то… где есть люди и где скажут, что делать дальше. Наклонив голову и опустив плечи, Драко шел по расползавшейся под ногами снеговой каше, через раз поскальзываясь и чудом удерживаясь от падения. Утепляющее заклинание давно перестало действовать, и заледеневшие конечности слушались плохо. Машинально передвигая ноги, Драко думал, что вот сейчас он рухнет ничком и больше не сможет двинуться. Ему казалось, что он уже наклонился вперед сильнее, чем следовало, что истоптанный снег совсем близко от его глаз, — но каждый раз будто невидимая рука хватала его за шкирку и вздергивала вверх; выпрямившись, он продолжал свой путь. Через несколько минут он обнаружил, что различает окружающий мир, и принялся высматривать бесхозную метлу — было ясно, что без потерь их группа не обошлась. Вскоре Драко заметил нечто, похожее на древко, в десятке футах справа, и, вытянув руку, беззвучно произнес «вверх». Где-то на краю сознания теплой тенью мелькнуло воспоминание о первом уроке полетов… Рука узнала ткнувшееся в ладонь древко — это была его собственная метла. Драко оседлал ее и взмыл в воздух: привычно, но слегка тяжеловато, как конькобежец, впервые вернувшийся на лед после травмы. Он сделал круг над снежной равниной — неприбранной, серой, в темных пятнах тел погибших. Никого из слизеринцев больше в воздухе не было. Драко подумал, вернуться ли ему в палатку и присоединиться к следующей группе или направляться туда, где они должны были очутиться четверть часа назад. В палатках было тепло, и живые люди разговаривали там, возможно, даже смеялись. Драко потянуло туда так сильно, что заныло где-то под лопаткой. Но на кораблях ждали подкрепления, и следовало хотя бы доложить о случившемся. Поттер наверняка так бы и сделал, зло подумал он, направляя метлу в полет над бесконечной полосой черной воды. Чем ближе подлетал он к кораблям, тем ниже приходилось опускаться. Воздух был перенасыщен магией; слабые заклинания гасились хаотичными массами магической энергии, не долетая до цели; временами мощное Непростительное красным или зеленым лучом рассекало тьму, оставляя за собой долго не тающий инверсионный след. Между черными кораблями и темными стенами Азкабана бушевал фейерверк, как когда-то — в более давние и счастливые времена — в Хогвартсе, на пятом курсе; но в воде не отражалось ни огонька, будто это была не вода, а сгустившийся до жидкого состояния туман, морок, тьма. Вжав голову в плечи, Драко несся вперед, не сворачивая с пути, не задумываясь, — задуматься было почти равнозначно гибели. Он помнил, на какой корабль им следовало прибыть: большая баркентина стояла на левом фланге и, казалось, именно над ней сильнее всего бушевал огненный шторм заклинаний. Драко пришлось подняться выше, чтобы облететь высокие мачты выросшего перед ним клипера. Сверху сражение выглядело, как огромный котел, где варится некий странный суп: все перемешалось, и надо было быть внутри этого боя, чтобы понять, кто здесь свой, кто чужой, у кого какая стратегия и кто побеждает. Драко понял, что следует как можно скорее уходить из этого клочка пространства — и помчался вниз, к палубе, наудачу, надеясь, что ему повезет. Первый хогвартский урок полетов снова не к месту вспомнился ему, когда пришлось перевернуться на метле вниз головой, зацепившись за древко ногами, а затем выполнить петлю, возвращаясь в нормальное положение. Мадам Хуч сказала тогда, что он все делает неправильно. Драко понимал, почему она была вынуждена так сказать — несмотря на то, что знала, откуда взялась его манера полета. Управление метлой в квиддиче или на гонках существенно отличалось от того, которому обучали многих чистокровных магов, — от управления метлой в сражении. Позволь она Малфою летать так, как он привык, неизбежно возникли бы вопросы, которые в конце концов свелись бы именно к тому, о чем в школе говорить категорически не рекомендовалось: к различиям между чистокровными и магглорожденными. Уизли, при всем своем магглолюбии, были чистокровными — и слизеринцы только хмыкали, слыша, как несведущие превозносят их семейный талант к полетам. Все они, не привлекая внимания, использовали привитое с детства умение обращаться с метлой на благо своих факультетов — но только Драко оказался настолько самонадеян, чтобы продемонстрировать это открыто. До палубы баркентины оставалось не так много, когда воздух вокруг стал слоиться, будто пирог, становясь то жарким, то влажным, то весенним, то ледяным. Драко сжал зубы и едва удержался, чтобы не закрыть глаза. Это было то, о чем их предупреждали: слоился не воздух, а само время, оказываясь разным в каждой следующей точке пространства. Он постарался сосредоточиться, но все-таки отвлекся и не заметил, откуда появился перед ним Пожиратель в холодно блестящей серебряной маске. Сердце Драко екнуло и застыло. Он знал эту маску, знал, что из узких прорезей за ним следят серые глаза, точь-в-точь того же цвета, что и его собственные. С усилием он вытянул руку с палочкой вперед, жалея, что на их стороне не принято носить маски — тогда было бы проще.

* * *

Тонкс успела к отправке своей группы вовремя — точнее, в последний момент, и получила грозный взгляд от командовавшего отправкой Кингсли и подбадривающий — от Джонс. Кингсли сказал, что предыдущим группам пришлось перед вылетом столкнуться с Пожирателями. Но им повезло больше, и они взлетели без помех, направляясь к цели — флагманской каравелле, стоявшей напротив главных ворот крепости-тюрьмы. Полет над морем показался Тонкс очень коротким: вскоре они уже шли на снижение, и мантия Джонс раздувалась перед глазами, мешая разглядеть корабль. А потом Джонс куда-то исчезла, а вместо нее, так неожиданно, что Тонкс едва успела остановиться, появились двое, совершенно здесь неуместные. Молодая женщина смеялась, встряхивая зелеными волосами, и бросала квоффл в кольцо, которое защищал мальчик лет девяти-десяти со странно знакомым Тонкс лицом. Это явно были мать и сын: и не только потому, что оба были метаморфами — родство читалось в их лицах, взглядах, улыбках. «Это же я», — вдруг поняла Тонкс, прижимая руку к животу, — и тут же поняла кое-что еще. — Я не могу, — прошептала она белыми от холода губами. — Мне надо вернуться, я не могу. Люпин был в другой группе, они должны были отправиться позднее, возможно, она еще успеет застать его и рассказать… и остаться на берегу. А он не останется. Тонкс точно это знала. Облетев игравших по широкой дуге, она опустилась на палубу, поскользнувшись на илистых досках. — Опять опаздываешь, Тонкс, — бросила Амелия Боунс, командир группы. Тонкс кивнула. — Больше не повторится, мэм! Нос каравеллы практически упирался в ворота Азкабана, драконьи зубы скалились на чугунные запоры. — Выносим дверь! — скомандовала Боунс. — По моей команде — Бомбардо Максима. — Грубо, но эффективно, — заметила рядом Джонс. У Нимфадоры мелькнула мысль поделиться с ней новостью — на всякий случай, но она передумала. Она сама расскажет о случившемся Ремусу, потом, когда все кончится, и будущее станет настоящим. Почему-то представлялось, что если она сейчас вернется назад — а она могла бы, с полным правом могла, — будущего вообще не случится. Будто именно Тонкс была главным винтиком во всем этом механизме. Отбросив лишние мысли, она вынула палочку и приготовилась…

* * *

Свет гас медленно, и Гермиона не сразу заметила, что в палатке становится темнее. Только когда ей стало трудно разбирать записи Самопишущего пера, она вскинула голову и удивилась. — Нашей магии уже не хватает, чтобы поддерживать волшебство, — пояснила у нее за спиной мадам Помфри, и только теперь Гермиона почувствовала, как она устала. Хотелось лечь прямо здесь, на грязный холодный пол, и спать так долго, чтобы все зимы в мире успели кончиться. За стенами громыхнуло, и «Люмосы» разом стали еще тусклее. — Наверное, выламывают главную дверь, — ровным голосом сказала целительница. — Стены там не пробьешь. Гермиона никак не могла представить, что же творится там, где сейчас находится Рон. Ей представлялась мешанина из камня, огня, магии и времени, и это слишком сильно напоминало маггловские блокбастеры, чтобы поверить, что все действительно так и происходит. Она никогда не видела ничего, даже отдаленно похожего на магическую войну, чтобы понять, как это бывает, и оттого собственное бессилие казалось полнейшим. Она опустилась на стул и, пользуясь передышкой, тихонько заплакала. Мадам Помфри тактично ушла, и тогда Гермиона разрыдалась окончательно, беззвучно подвывая, чтобы не слышали пациенты и целители за ширмами. Они ведь даже не поцеловались на прощание. Когда раздался шум, она вскинула голову, торопливо вытирая щеки. Кто-то ввалился в палатку, и даже сквозь полутьму и слезы Гермиона увидела, что волосы у вошедшего рыжие. — Рон!.. Но это оказался Чарли. Подняв голову, он посмотрел на Гермиону ничего не понимающим взглядом. Вся левая щека его была залита кровью, стекавшей на шею, на воротник мантии, пропитавшей рыжие волосы, слипшиеся и потемневшие. — У тебя кровь, — произнесла Гермиона, на секунду забывшая о своих обязанностях медсестры от того, что приняла его за Рона. — Вот здесь. Чарли провел тыльной стороной ладони по раненой щеке, и кожа, раздвинувшись, образовала на щеке еще один рот — порез был сквозной. — Не трогай, — вскрикнула Гермиона, прижимая ладонь к губам и хватая палочку. Она была уверена, что справится. — Иди сюда, здесь будет удобней. За рукав она утащила Чарли в одну из импровизированных палат первого уровня. Постоянно заполненные вначале, сейчас они чаще пустовали: новоприбывшие шли в основном на второй уровень. На третий тоже мало кто попадал: у людей уже не было лишних сил на доставку до госпиталя тяжелораненых. Закусив губу, Гермиона тщательно сращивала кожу, дюйм за дюймом, стараясь, чтобы получилось ровно. Закончив, она убрала заклинанием кровь. Рубец все равно вышел заметным, словно под кожей ползла пиявка, но все равно Чарли выглядел гораздо лучше, чем несколько минут назад, — вполне готовым вернуться туда… на корабли. — Чем тебя так? — деловито поинтересовалась Гермиона, вынимая из шкафчика Укрепляющее зелье и протягивая Чарли точно отмеренную порцию: норма и немного сверх нее. — Сектумсемпра, — рассмеялся рыжий. — Самое популярное заклинание в этом сезоне. Действует даже на аристократов. Гермиона глупо захихикала, прижавшись лбом к холодному стеклу дверцы. Подойдя, Чарли забрал у нее из рук флакон с зельем и поставил на стол, а потом потянул Гермиону к себе. Всхлипывая, она прижалась к его плечу. Чарли провел ладонью по ее собранным в пучок волосам и вдруг обнял так крепко, что у Гермионы перехватило дыхание. Чарли стал извиняться, не разжимая рук, а она уверяла, что все в порядке, гладя поселившуюся на его щеке пиявку. Они говорили все быстрее, пока не стало ясно, что этот поток слов нужно как-то прекратить. Губы Гермионы были мягкими, мокрыми от слез, а руки — настойчивыми и ловкими. Чарли прижал ее к столу, подсадил повыше, задрал к талии мантию. Под пальцами Гермионы звякнула пряжка его ремня. Все произошло так торопливо, что на ее щеках не успели высохнуть следы слез. Хлипкий стол шатался и скрипел. Чарли выругался вполголоса, подхватил Гермиону, удерживая ее на весу. Она обнимала его бедрами и руками, вжималась, тихо постанывая, что-то шептала в ухо, в пряди рыжих волос. — Рон, — разобрал наконец Чарли, — обещай, что будешь осторожен… — Я обещаю, — не сразу ответил Чарли, гадая, где сейчас группа хаффлпаффок — еще на кораблях или уже внутри Азкабана, и насколько тяжелы потери. — Я обязательно, Сьюзен… Гермиона. Я… С улицы донесся грохот, будто рухнули на землю небеса, куда менее прочные, чем стены Азкабана. Взгляды обоих устремились в ту сторону, силясь что-то разглядеть сквозь стены. Чарли поспешно застегнулся и выбежал наружу. Все еще сидя на столе, Гермиона взмахнула палочкой, приводя в порядок одежду. Ее губы рассеянно улыбались. Она думала о том, что если у нее родится ребенок, он обязательно будут рыжеволосым. И ему никогда не придется воевать. Об этом она позаботится.

* * *

За выбитой дверью оказался длинный коридор, и нападающие, словно рой пчел, втянулись туда, тут же рассасываясь по боковым проходам. Стены озарились всполохами заклинаний, Азкабан гудел, вибрировал, сопротивляясь вторжению, но защита уже была прорвана, и теперь все решалось внутри крепости. Кингсли держал защитный купол над группой Гарри, пока главный коридор не опустел, а потом коротко скомандовал: «Вперед!» — и они побежали, инстинктивно шарахаясь от темных провалов по обе стороны. Предстояло добраться до центральной лестницы, спуститься по ней, преодолеть еще один коридор, в конце которого очередная лестница вела в подземелья, потом где-то там, в средоточии азкабанской магии, отыскать Волдеморта и сделать с ним что-нибудь, исключающее его из мира живых раз и навсегда. Гарри даже знать не хотел, как Кингсли добыл сведения о местонахождении Волдеморта — благо, кровь на грязной палубе была малозаметна. Он вообще не хотел отвлекаться ни на что, ему нужно было как можно скорее покончить со всем — и выжить. И то, и другое было обязательным условием, потому что скрученное корабельной магией, как половая тряпка, время подбросило ему одну занимательную картинку из потенциального будущего, и Гарри очень хотел узнать, насколько она правдива. Главный коридор, зачищенный предшественниками, они преодолели без труда, а в нижнем наткнулись на Пожирателей и едва успели выставить слабенький щит, давший, однако, возможность шарахнуться назад, погасить ближайшие факелы и сообразить, что делать дальше. Заклинания рикошетили от стен, и нужно было иметь десяток глаз и немыслимые мозги, чтобы отслеживать каждое, просчитывать траекторию и успевать уклоняться или отбиваться. Группу разбросало по коридору — кто-то оказался впереди, кого-то оттеснили назад. Гарри вжался в каменную стену, будто надеясь, что она расступится и спрячет его. Рядом тяжело дышал Рон. Против них оказались двое Пожирателей в масках, и Гарри потерял счет «Протего», «Сектумсемпрам» и наудачу пущенным «Авадам». В горле пересохло, но усталости он не ощущал — казалось, он может отбиваться от врагов вечно. Но где-то в глубине сознания Гарри понимал, что это неправильно, что нужно прорываться и идти дальше, иначе они увязнут здесь до прихода подкрепления, а то и останутся навсегда. Двое в масках были близко, чрезмерно близко: из-за тесноты коридора или из-за слабого освещения, или просто потому, что чувствовали себя сильнее. Гарри сжался, как пружина, прикидывая шансы на успех, а когда за поворотом что-то ярко вспыхнуло, и Пожиратели не то чтобы отвернулись, но взгляды дернулись в ту сторону, — он прыгнул и покатился им под ноги, сбивая, словно шар кегли. Коридор дважды озарился зеленой вспышкой — Рон не растерялся. — Идем! — крикнул он, хватая Гарри под локоть и вздергивая с пола. Оказалось, что совсем рядом в стене таится ниша: возможно, когда-то здесь стояли рыцарские доспехи — или хранились швабры и тряпки для уборки. Они забились туда, тяжело дыша, и через несколько минут, наполненных переглядываниями и прислушиваниями, облегченно расхохотались, вспоминая поттеровский подкат, сдавленно и безудержно, до слез и колотья в боку. Звуки битвы доносились сюда приглушенно, будто из-за закрытой двери. Опираясь одной рукой на каменную стену за спиной Гарри, Рон с улыбкой в голосе хрипло прошептал: — Здорово ты их. — Да и ты не хуже, — ответил Гарри, чувствуя неожиданную неловкость оттого, что они стояли так близко. Рон склонил голову — он по-прежнему был выше — и вдруг прижался губами к губам Гарри. Тот замер от неожиданности, пока такие знакомые и в то же время чужие губы ласкали его, а язык настойчиво пытался проникнуть внутрь его рта. Происходящее совсем не укладывалось в голове, и прошла, наверное, долгая минута, прежде чем Гарри с силой оттолкнул друга. — Рон?! Ты с ума сошел?!.. — Почему, Гарри? — Рыжий дышал хрипло, смотрел прямо в глаза, ничуть не смущаясь, требовательно. — Почему нет? Почему он, не я? — Что ты говоришь, Рон? — Гарри не понимал, что происходит, он был поражен и напуган внезапным напором. — Ты ведь… ты же… У тебя есть Гермиона, Рон! Гермиона, помнишь? — А ты, Гарри? Ты у меня есть? Ты еще со мной? — слова вырывались у Уизли трудно, но обдуманно; казалось, он стремится к какой-то одному ему ведомой цели. — Я хочу защитить тебя, Гарри. Ты такой… открытый. Я хочу всего лишь защитить тебя, — Рон придвинулся почти вплотную, он был выше и крупнее, выражение его глаз было непонятным, никогда прежде не виденным, и у Гарри мелькнула мысль о том, насколько это будет абсурдно, если в разгар величайшей битвы герой магического мира будет изнасилован в азкабанском коридоре своим лучшим другом. Рон был сейчас совершенно чужим, но Гарри не мог отделаться от мысли, что раньше не замечал ничего просто потому, что не хотел замечать. — Ты всегда защищал меня, Рон, — негромко, подавляя панику, сказал он. — Ты всегда был со мной. Я люблю тебя, — добавил Гарри, едва понимая, что говорит, но догадываясь, что это правильно. Он провел по щеке Рона горячими пальцами и почувствовал, что, хотя тот не двинулся с места, напряжение спало и стало легче дышать. Рыжий закрыл глаза и чуть повернул голову, так что щека прижалась к ладони Гарри. — Я тоже тебя люблю, — доверительно произнес он. — И Гермиону люблю, ты не думай… только по-другому. Гарри кивнул. Не время и не место было разбираться с тем, кого и как именно они любят. Даже если другого времени и другого места им не представится. Рон отстранился, выглянул в коридор, осмотрелся. — Пока никого, — сказал он привычным грубоватым тоном. Гари решил бы, что все произошедшее ему померещилось, если бы не саднило губы. — Я сейчас соберу всех, кого смогу, и мы проверим этот коридор и лестницу. Если верить Кингсли, Волдеморт в той части подземелья, что прямо под нами. Жаль, нельзя прямо отсюда его «Авадой» шарахнуть. — Да, — согласился Гарри. — Мне тоже жаль, Рон. Рыжий кивнул и вышел. Гарри сполз по стене. Шея болела — в нее прилетело обломком двери, хорошо, не острием — и очень хотелось пить. Малфоя он не видел с утра. — Я всегда буду мыть руки перед едой, — пообещал он неизвестно кому, — и прочитаю «Историю Хогвартса» от корки до корки. Только пусть это все закончится. В глубине коридора послышались выкрики, потом смолкли, лязгнула тяжелая дверь. Гарри понял, что пора идти.

* * *

Словно во сне, Драко смотрел, как Пожиратель поднимает палочку. Казалось, это происходит так медленно, что он успел бы запустить десяток «Авад». Драко думал, что ненавидит отца — за то, что тот сделал с их семьей, за чудовищный эгоизм, за нежелание считаться с кем-то, кроме себя. Да он и ненавидел — вот только убить не мог. И когда дольше тянуть было некуда, выкрикнул «Протего» и так резко направил метлу вниз, что ветер ударил по глазам, и слезы выступили от боли. Он не оглядывался, не опасался погони и удара в спину — он видел, какое заклинание бросил в него отец. «Экспеллиармус». Проморгавшись, Драко увидел, что опускается мимо палубы. Пришлось заложить еще один вираж. Время снова неслось вокруг, новое и старое, бывшее и будущее. Кто-то опять оказался у него на пути — и так неожиданно, так ниоткуда, что Драко едва удержал готовое сорваться с языка заклинание. Подросток на странной метле, подобных которой Драко не встречал, явно не достиг совершеннолетия и никак не мог находиться здесь. Но он висел прямо перед ним — слишком легко одетый для азкабанских широт, светловолосый, ясноглазый, похожий на любую мэнорскую колдографию, и Драко боялся подумать, кого только что чуть не сшиб с метлы. Снизу раздался грохот, мир вокруг дрогнул, теряя четкость, поплыл, а когда снова встал на место, в воздухе был только один Малфой. Опускаясь на палубу, Драко чувствовал себя так, словно находился в сюрреалистическом сне. Но даже в этом сне его больше всего интересовало, показалось ему или глаза того подростка действительно были зелеными?

* * *

Невилл бежал по тихому полутемному коридору. Они оттеснили Пожирателей в правое крыло тюрьмы, к камерам, чтобы освободить путь для Гарри, и, видит Мерлин, цена за это была немалой. Теперь гриффиндорцы с парой подоспевших на помощь авроров разбирались с оставшимися сторонниками Волдеморта, а Невилла что-то толкнуло в грудь, и сейчас он спускался, прыгая через ступеньки, по той лестнице, где совсем недавно прошел Гарри, и ему казалось, что нужно бежать еще быстрее. В подземелье было темнее, чем наверху, и только впереди слабо светился прямоугольник двери. Невилл рванулся туда. Звук его шагов гулко отражался от стен, но это уже не имело значения. В небольшом полукруглом зале было холодно, как в аду, и хлюпала вода под ногами. Посередине возвышалась статуя, похожая на статую Слизерина в Тайной комнате. Но это был не Слизерин, а куда более отвратительный маг. Его каменное лицо казалось живым в игре зеленоватого света, что исходил от воды. Волдеморт стоял возле статуи, проигрывая ей в росте и выразительности черт, а Гарри — перед ним, по колено в воде. Его палочка указывала на Волдеморта, но он не двигался и молчал. — Гарри, что с тобой? — Невилл осторожно двинулся к нему, не сводя глаз и палочки с Волдеморта. Вода охватила ноги будто огнем, но через несколько шагов, когда ботинки были полны, Невилл притерпелся. Его куда больше тревожило молчание Гарри. — Что с тобой? — снова спросил он, кладя руку на плечо Гарри и боясь отвести взгляд от того, другого. — С ним все в порядке, — ответил вместо Гарри Волдеморт неожиданно приятным и очень обыденным голосом. — Я только спросил, ради чего он здесь. Кажется, мистер Поттер этого не знает. — Конечно, знает, — возразил Невилл. — Скажи ему, Гарри. — Я не знаю, — тихо произнес Гарри. Он был словно неживой. Невилл был уверен, что какая-то его часть отзывается на магию Азкабана, подчиняется ей, и все силы уходят на эту внутреннюю борьбу. Нужно было что-то сделать, но он не мог придумать, что. А время шло, и Гарри слабел. Невилл чувствовал это. — Может быть, ты, Лонгботтом, объяснишь, ради чего вы сражаетесь? — в голосе Волдеморта проступило ехидство — он явно был наслышан, какая тряпка этот потенциальный Избранный. Наверняка он знал о Невилле все — кроме того, что произошло сегодня. А это было важным для Невилла. А значит, и для Волдеморта тоже. — За любовь, — сказал Невилл. — Мы воюем за любовь. Волдеморт рассмеялся — немного картинно. — Несуществующие идеалы не приводят к победам. — Вообще-то приводят, — удивительно спокойно возразил ему Невилл. — Но ты неправ насчет несуществующих. Слова сами собой слетали с губ, Невилл даже не задумывался о том, что говорит, потому что вдруг понял, что нужно сделать. Основой жизни Азкабана была вода — она была его кровью, ледяной кровью камня. Попади в нее яд, это парализовало бы замок. А Невилл отлично представлял, что может быть смертельным ядом для каменного монстра. Не зря бабушка столько гоняла его по старинным летописям. — Сектумсемпра, — он взмахнул палочкой. Волдеморт рассмеялся беспомощности заклинания, но смех замер на губах, когда он увидел, что Невилл полоснул по собственному запястью. Кровь мага древнего рода закапала в зеленоватую воду, и та забурлила, заплясала, задымилась, словно корчась в судорогах. Волдеморт вскинул палочку, Невилл понял, что не успевает ответить, шагнул вперед, чтобы закрыть Поттера, и споткнулся, услышав под ухом усталое: — Авада Кедавра. И Волдеморт упал, а Невилл все стоял и вглядывался в клубы тумана, пока Гарри не потянул его за рукав. — Пойдем, Невилл. — А он точно?.. Не очнется? — оглядываясь, уточнил Невилл. Гарри улыбнулся, насколько мог. — Точно, поверь мне. Идем. И они пошли через умирающий замок обратно к кораблям.

* * *

— Рон с вами? — Гермиона задавала этот вопрос не в первый раз, и с каждым повторением он звучал все более спокойно. Услышав очередное «нет», она отвернулась и продолжила свое занятие: лечение открытого перелома плеча у незнакомого аврора. Кость была уже скреплена и зафиксирована, «Костерост» отмерен, и теперь Гермиона кропотливо сращивала мышцы и кожу, производя палочкой мелкие, осторожные движения. — Рон вернулся? — не отрываясь от работы, спросила она у очередной группы вошедших. Маги странно притихли. — Мисс Джонс, Рон Уизли не с вами? — слегка недовольно переспросила Гермиона, отыскав взглядом знакомое лицо. Гестия Джонс отвела глаза. Вперед шагнул другой аврор — высокий, широкоплечий, надежный, как скала. — Мисс Грейнджер, — начал он официальным тоном, — позвольте мне, как командиру группы, принести вам соболезнования. Рональд Уизли героически пал на поле битвы… В него попали «Сектумсемпрой», — отбросив казенный язык, сказал он просто. — Горло… — аврор дотронулся ладонью до своей шеи, не то желая показать, куда именно попало заклинание, не то проверяя, все ли в порядке у него самого. Гермиона улыбнулась. — У вас нет там раны, сэр, — сказала она. — И у Рональда нет. Я совершенно уверена, что вы ошиблись. Думаю, вам просто надо отдохнуть. Этот день нелегко дался нам всем. Проходите дальше, там есть свободные палаты. Эльфы принесут вам необходимые зелья и покажут, где можно умыться. Переглянувшись с остальными, аврор кивнул, и они двинулись в указанном направлении, искоса бросая на Гермиону сочувственные взгляды. Но она словно тут же забыла об их появлении, раздавая поручения эльфам. Весь следующий час она могла бы поспорить с любой аристократкой умением вести себя, благовоспитанностью и исключительной выдержкой. Лучезарно-вежливая улыбка не сходила с ее лица, словно держась там заклинанием Вечного приклеивания. — О, Невилл, Луна, — звонко обратилась она к вошедшим в палатку гриффиндорцам. — Рада вас видеть. Все хорошо? Я хотела задать вам какой-то вопрос… Ах да, — негромко рассмеялась она над собственной забывчивостью, — конечно! Я хотела спросить, не видели ли вы Рона? Он, кажется, задерживается, — на последней фразе ее голос взлетел совсем высоко. Невилл шагнул вперед и взял Гермиону за руку. — Мне очень жаль, что я должен сказать это тебе, — произнес он мягко. — Гермиона, Рон… он… — Нет-нет, Невилл, — перебила она оживленно. — Я совершенно уверена, что ты тоже ошибаешься. Все ошибаются, это бывает; это ничего, тебе просто надо отдохнуть… отдохнуть… нам всем надо отдохнуть… Тонкс выпустила судорожно сжатую руку Люпина и отступила на шаг — так явно быть вместе ей вдруг показалось нечестным. Невилл сделал еще шаг, готовясь подхватить Гермиону, которая побелела и выглядела так, будто вот-вот рухнет на затоптанный до потери первоначального цвета пол, но та вдруг выпрямилась. Ее глаза сияли. — Я же говорила, — сказала она своим настоящим, чуть-чуть охрипшим голосом. — Я же знала. Я знала, Рон! Все обернулись туда, куда был направлен ее взгляд: одни с испугом, другие с надеждой, тем более немыслимой, что полгруппы видело, как Рон Уизли заливал кровью пол азкабанского коридора. У входа стоял Чарли. Гермиона подбежала к нему, улыбка озаряла ее лицо. — Я знала, что ты вернешься, — еще раз повторила она. — Знала, что ты не оставишь меня, Рон. Я знала, я знала, знала… Чарли подхватил оседающее тело, поднял на руки, вспомнив, как всего час назад вот так же держал на руках Сьюзен Боунс, ничуть не изменившуюся с того момента, когда он видел ее в последний раз. «Авада» не оставляет следов. — Конечно, я вернулся, Гермиона, — смиряясь, произнес он. — Разве я мог не вернуться.

* * *

Перед рассветом стало холоднее. Небо медленно светлело. Северная ночь нехотя уступала свое место северному дню. Кучка магов стояла у самой кромки воды: прибоя в этом море не было. Они смотрели в сторону восхода, потому что надо же было куда-то смотреть, — и еще потому, что три остальных стороны света были искажены войной. Гарри понимал, что нужно бы пойти, и узнать, кто остался в живых, и поговорить с ними, и решить, как погребать павших, и вообще, оставалось еще столько дел… Война никогда не заканчивается в час победы. Может быть, она вообще никогда не заканчивается. Но сейчас, стоя на краю холодного моря, Гарри думал, что давно не чувствовал себя настолько свободным. Не хватало лишь мелочи, пустяка, чтобы этот момент врезался в память навечно. Что-то шевельнулось в кармане мантии. Гарри опустил туда руку и вынул нечто, сверкнувшее золотым летним блеском, столь чуждым черно-серому миру вокруг. Он раскрыл ладонь. На ней, придерживаемый большим пальцем, затрепетал крылышками снитч. Тот самый, школьный, причина стольких раздоров между факультетами. Краешек огромного, малинового солнечного диска показался из-за горизонта, и мертвенно-серые щеки снежной пустыни окрасились нежно-розовым румянцем. — Акцио, «Молния», — негромко позвал Гарри, сам не понимая, зачем. Любимая метла привычно и послушно легла в руку. — Ну что, Малфой, — оседлав метлу, Гарри повернулся к Драко, — выясним, кто в Хогвартсе лучший ловец? — Разумеется, я, Поттер, — холодно сообщил Драко, плотнее запахивая испачканную и подпаленную сбоку мантию — их группе досталось левое крыло Азкабана, вотчина самой миссис Лестрейндж. — Акцио, «Молния»! Гарри выпустил снитч и, взлетая, улыбнулся Драко, ответившему ему быстрым взглядом серых глаз. Обе метлы одновременно рванулись вверх, вспарывая бесцветное северное небо, в котором искрой крутился снитч. Холодный ветер рвал волосы и лупил по щекам, и кроме него и неба, здесь ничего не было. Война оставалась на земле.