Минуя страх мрак

Украина очнулся, лежа в больнице с кислородной маской. Напрочь испачкан в земле и траве. — Schwächling.¹ — едва слышимо пробормотал Рейх, нарезая круги по палате в сотый раз. — Кто бы говорил. — съязвил СССР, поглощая глазами Укропа. Сейчас в них мельтешила единственная злоба на непутевого блудного сына и его характер. — Вроде дети отражение родителей… — шикнул он, а мои веки неторопливо слиплись. Всё ужасно мутное. «Интерьерная обстановка погрязла в дымке. Казалось, будто я под гипнозом. Напротив присутствовал Рейх, который трепетно гладил мои плечи, эпизодически целуя их. Я утопаю в его пальцах, я подобен сотне пылающих свеч. С моих плеч сползла рубашка, отчего я остался всего лишь в брюках. Что его интересует в моём теле больше? Ключицы? Кисти? Лицо? А может быть, все вкупе друг с другом? Я чувствую руку немца на уязвимой коже бедра и то, насколько же она плавно перемещается к паху. Так приятно. Обветренные губы Рейха тычутся к моим. Теперь их сухость чертовски неотразима. Худосочные ладони сминают затверделые соски — изо рта витает громкий стон. Вкушаю жар, вспыхнувший между нами, ноющие, но безумно головокружительные ощущения внизу живота. Я закатил глаза от кайфа, кажется, умру секундой позже. Его клыки легонько поддевают мою кожу, совсем не принося боли, а наоборот — эйфорию. Он так трогательно и сентиментально лизнул мое ухо, м-м-м. Я таю. — Ты будто спелая вишня, мой сладкий. — шепчет Рейх. Я резко встрепенулся и разлепил глаза в знакомой мне палате. Но в ней уже никто не находился. После эротического сна я ощущал пустоту внутри и снаружи. Максимум могу вздохнуть и рискнуть вывернуться из лап Рейха… Хотя, стоит ли? Он никогда не бывает деликатен со мной, но я верю, что в состоянии изменить его. Я опустился на колени и уставился в окно. Сейчас или никогда. Я пробирался к окну упорно, пусть и боязливо. Устроился на подоконнике, а затем сместил защёлку. По всей видимости, госпиталь как мир старый, ибо окна в нём советские. С лёгкостью открыв их, я выдвинулся ногами на подоконник и вытаращился вниз. Назад дороги нет, придётся прыгать. Только как? Я крутился около пяти минут, пока не грохнулся с подоконника. Вот и спрыгнул. Теперь пора сматываться отсюда. Я подкрался к забору, а затем перелез его. Рейх точно меня найдет и убьет, но лучше так, чем никак. Я шёл босым по наиболее центральной части города. Тут меня без вариантов заметят, а значит, безопаснее будет убраться. Я быстрым шагом проникал вглубь толпы и приметил неподалёку шарфы с пальто, распластанные на прилавке. Такие никто не носит сто лет, соответственно, по внешности меня примут за бомжа, то что надо. Я впопыхах сгреб вещи и начал убегать. Кто бы знал, что рядом полиция! Я бросился вперёд изо всех уцелевших сил. Тротуар мерещится и смазывается в зрачках, люди пытаются меня затормозить. Я не хочу возвращаться к Рейху. Всё, что в моей власти предпринять — пойти на верную гибель. Я скрывался до тупика в переулке и остановился, задирая руки. От адреналина проносился каждый момент, кажется, даже время суетится. Меня вели мимо встречных, чьи взгляды осуждали мои поступки. Я вздохнул. Под разутые ноги впивались булыжники, отчего я колебался от боли. Ужасно. Теперь хотелось кутьи. Меня пригнали к дверям машины. Когда меня впихнули в кабину, в голове шумела лишь единственная мысль, которая гласила, что я хочу кушать. Но вместо обеда мы колесили в участок. Полицейские на протяжение дороги что-то обсуждали. Я увлечённо уткнулся в окно, пока мы в конце концов не приехали. Меня сразу заперли в обезьяннике, где ни человека не имелось. Я сел на лавку и уставился в стену. Первые минуты в клетке меня ничего не беспокоило, разве что голод и вроде бы холод. Я устремил взор на полицейских, которые лязгнули дверью ко мне и приступили снимать пиджаки. Меня тошнило от их переодеваний, поэтому я переметнул взгляд вбок. Зелёная стена — вот мой предел мечтаний. Они заявились в камеру и приказали обернуться лицом к стене. Обыскивать решили? Я не Я не перечил — упёрся в монотонную белую стену. Меня больше волновал сегодняшний сон, нежели то, что со мной творят. Рейх… Он мне нравится? Я, по-видимому, для него сын, а не любовник. Вдруг чьи-то руки легли мне на зад, сжимая до синяков. Я крутанулся, но моё лицо тут же грубо, с ударом вдавили обратно. Что они, чёрт возьми, делают?! Я взвизгнул и постарался выбраться, отчего по телу прокатился новый удар. А за ним ещё один, опять пинок. Было невыносимо больно. Последнее, что я чувствовал — режущая агония в области паха или зада. В глазах помрачнело, я не в состоянии пошевелиться. Поздние события ощущались как в трансе, а если по откровенному, то в Аду. Я чувствовал, что они вторглись в меня и двигаются в бешеном темпе. Снова и снова, пока я не смог держаться на ногах и просто рухнул. Они что-то сказали, и явно про меня. Я заплакал. Рейх всегда мне утверждал, что плачут только морально слабые, но неужели я не такой? Меня буквально изнасиловали, а у меня всего-то не получается что-либо до ушей донёсся знакомый голос. В здании замаячил Рейх с характерным грохотом. Полицейские перестали забавляться и выстроились в стойке. Я созерцал процесс, а после вытер слезы и обнял себя за живот. Фюрер не обделил вниманием каждый субъект и осёкся на мне. — Aufmachen.³ — повелел Рейх и в два шага возник у меня через открытую дверь. Он внимательно анализировал перемены, а затем перевалился на колени. — Чтьо с тобой произошльо? — вполголоса и на корявом русском спросил немец. Из меня полились слезы, когда я собрался пропищать хоть звук. — Er provozierte! ⁴ — хором обвинили полицейские. Гримаса Тройки изменилась на испуганную, а потом на разъярённую.