Немного о причинах ненависти

Олег твердой рукой достает из кармана ключи (он почти уверен, что при всей своей паранойе замок Серый так и не сменил) и перебирает их в пальцах, вспоминая, какой из них открывает эту дверь. В другой руке у него костюм нового чумного доктора, где-то уродливо заляпанный еще не высохшей кровью (девчонка сопротивлялась на удивление умело, Олег явно чувствовал приложенную руку Серого, но куда ей тягаться с двумя опытными наемниками?), в ухе — наушник с тихим голосом Алтана и почти заглушающий его шум крови, а в мозгу — приказ: «Иди один. Позволь ему себя увидеть». Пусть знает, что не только он умеет скрываться за бумажками о своей смерти. Пусть видит, что он создал себе врагов своими же руками. Замок тихо щелкает, и Олег даже невольно удивляется: и правда, замок все тот же. Теряешь хватку, Серый. Он криво ухмыляется и перешагивает порог. Рука по давно забытой привычке тянется к выключателю, но он одергивает себя. Не к себе домой явился. Из полумрака коридора на него смотрит нечитаемым взглядом Разумовский. Руки сложены на груди, черная водолазка под горло (точно такая же была на Олеге, когда Серый стрелял в него), короткая стрижка. Ни капли не изменился. Олег бросает ему под ноги костюм: сначала плащ, затем защитный панцирь. Сверху маску, изуродованную длинной продольной трещиной. — Вот оно, твое правосудие. Сергей молчит и не двигается, бросив лишь взгляд на уродливую груду у своих ног. Минута проходит в молчании, и в течение нее Олег старательно не помнит ни о чем, что было тогда, несколько лет назад, в этом же самом коридоре, так же пронизанном лучом заходящего солнца. Тишина оглушает. Он смотрит на стоящие в воздухе пылинки и терпеливо ждет. У него четкое указание — дождаться реакции. Любой. Алтан жаждет вывести Разумовского из себя, и кто Олег такой, чтобы спорить? Разумовский произносит наконец хриплым голосом: — Зачем ты здесь? Олег зеркалит позу Сергея, и морщится от фантомной боли на месте шрама у сердца. Кровь стучит в ушах все громче. — И это все, что ты мне можешь сказать? — А что я должен тебе сказать? Мне начать ползать перед тобой на коленях в попытках вымолить прощения? Так я уже ползал. На твоей могиле. Я похоронил тебя, Олег. Четыре года назад. Правда, где-то с полгода я уже подозревал, что это ты работаешь против меня. Я думал, ты хочешь забыть все и не желаешь, чтобы я знал о твоем существовании. Я позволял тебе. Но ты стоишь у меня на пороге, поэтому я повторяю свой вопрос: зачем ты здесь? — Я тебя ненавижу. Оно вырывается у Олега само, он не успевает даже подумать. «Это правда, » — пульсирует у него в голове. «Это правда?» — отдается эхом. «Это неправда!» — рвется откуда-то изнутри. «Нет. Это правда, » — жестко придавливает каблуком Олег. — Тогда стреляй в меня. Набей мне морду, я не знаю! Ты пришел ко мне. Ты стоишь и молчишь, потом выдаешь, что ненавидишь меня — и сам пугаешься. И бездействуешь. Тебе сказать почему? А я могу… Сергей не успевает договорить, потому что в миллиметре от его шеи в стену втыкается армейский нож. Олег тяжело дышит. Он не понимает, что послужило триггером. Он ведь шел сюда с абсолютно холодным сознанием, что произошло? (Он понимает, но не признается даже самому себе). «Что у вас там?» — слышится из наушника. В глазах Разумовского загорается недобрый огонек. — А ведь раньше ты попадал в яблочко с двадцати шагов, что же произошло? Мягкой кошачьей походкой подходит к Олегу вплотную, но не соприкасаясь с ним и уголком ткани, и произносит почти шепотом, глядя в глаза: — Ты ведь не хочешь меня убить, верно? Олег игнорирует последнюю реплику. — Раньше? Раньше ты тоже попадал в яблочко. И не с пятого раза, а с первого. И коротко бьет его в лицо. Сережа поднимается, рукавом некрасиво вытирая кровь из-под носа, и не глядя резко выбрасывает руку за спину. Рука безошибочно ложится на рукоять ножа, он легко выдергивает его из стены. Олег молниеносно перехватывает ее за запястье, больно выворачивает, заставляя Разумовского согнуться в три погибели; нож выскальзывает из пальцев, падает и символично втыкается ровно в трещину на маске. Олег и Сергей не издают ни звука и не отрывают горящих взглядов друг от друга. Что происходит дальше, Олег, привычный к дракам и умеющий сохранять голову холодной, в деталях описать не смог бы. Они вцепляются друг другу в волосы, швыряются предметами, прикладывают друг друга об углы и стены, сносят немногочисленную мебель, катаются по полу как два дерущихся кота, окончательно расквашивают друг другу носы и оставляют кровоподтеки по всему телу. Олегу кажется, что он не испытывал такой бешеной, животной ярости, наверно, никогда в своей жизни. Он готов его убить. В голове нет больше ничего, шум крови в ушах только нарастает, так, что он не слышит ничего больше. Он почти не осознает реальность. Когда сквозь пелену алого шума до него вдруг доносится из наушника «Волк! Волк, черт тебя дери, прекращай немедленно балаган, хватай его в зубы и тащи сюда!», он вдруг словно трезвеет на мгновение и обнаруживает себя нависающим над тяжело дышащим Серым. На Сером распорота водолазка прямо по линиям старого шрама, под скулой наливается здоровый синяк, бровь рассечена, а руки безуспешно пытаются освободиться из крепкой хватки Олега. «Жалко выглядишь, Серый,» — думает Олег. «И правда, чего я так завелся,» — думает Олег. «Вырубить — и в машину,» — думает Олег. На верхнюю губу Сережи падает капля крови с его рассеченной щеки, и тот слизывает ее непроизвольным быстрым движением. «Похуй,» — совсем не поэтично звенит в голове Олега, и он неожиданно для самого себя голодно вцепляется в его губы, попутно доставая и придавливая локтем вопящий наушник. Серый отвечает с яростной готовностью. Они целуются ненасытно, долго, бешено, прерываясь иногда лишь для того, чтобы сплюнуть набегающую кровь. Они снова катаются по полу, кусаются, шарят друг по другу руками. Разумовский дергает узкий ворот футболки Олега, открывая его ключицу, и присасывается к одному из шрамов. Олег стонет грудным голосом и выгибает спину так, что, кажется, еще немного — и сломается. Он возит руками по полу в подспудных попытках найти, за что уцепиться, размазывая по паркету кровь и слюну, вцепляется этими же руками Серому в волосы — оба не обращают внимания ни на грязь, ни на боль. — Ты давно?.. — Я давно. Ты? — Тоже. — Хуево. — Хуево. — Ну и черт с ним, мы и так уже… — Ага. Давай ты?.. С полуслова. Как раньше. И словно не было ни выстрелов в грудь, ни четырех лет разлуки, и словно Олег пришел не для того, чтобы наплевать в душу бывшему любовнику и своему неудачливому убийце и оттащить к новому нанимателю его бесчувственную тушку. Словно они не валяются посреди коридора в собственной крови и грязи, чуть не переубивав друг друга. Олег не думает обо всем этом. (Зато чувствует). Он слитным движением переворачивается и подминает любовника под себя, снова целует его окровавленные губы (его собственные наверняка ничем не лучше), спускается ниже, оставляет цепочку укусов на шее, раздирает зубами и так истерзанную водолазку ровно на тех местах, где на его теле краснеют шрамы от пуль, жестко проводит руками по свежим ссадинам на боках, сдирая ногтями начавшие подживать ранки. Больно цепляется зубами за напряженные соски, вспоминая, какими они всегда были чувствительными. Серый стонет в голос, без остановки, ерзает и царапает ему спину, матерится, клянется в чем-то немыслимом и Олегу становится даже интересно, до чего же дойдет, когда он уже наконец доберется до его задницы. Он дергает несколько раз за завязки на Серёжиных домашних штанах, запутывает их только сильнее и в результате просто с силой дергает в стороны: шнурок с треском рвется, и он наконец тянет пояс вниз, оголяя низ живота и крепкие ноги. — Перевернись, — приказывает он хрипло, и Разумовский беспрекословно подчиняется. Переворачивается, снова сплевывает кровь и укладывается лицом на подложенные руки прямо туда — да и не замечает он, собственно, ни вязких пятен крови, щедро разбавленной слюной, ни выбитых паркетин, лежать на которых неудобно совершенно — ничего. К черту все. Он сладко прогибается, аж до хруста, и отклячивает задницу. Олег не сдерживается, кусает его ровно в центр левой ягодицы, долго, стараясь оставить засос, сжимая зубы так сильно, что чудом не прокусывает кожу. Разумовский стонет куда-то в свою прикушенную руку, но, впрочем, уже через секунду выворачивает шею в попытке посмотреть на Олега. Находит в его лице, видимо, что-то свое и падает обратно. Олег любуется на след от своих зубов, нажимает рукой Сергею на спину (тот послушно опускается еще ниже, а коленки его разъезжаются еще шире) и вдруг присасывается губами к самой дырке — Сергей вскрикивает и дергает головой, взмахивая слипшимися волосами. Олег вылизывает его промежность, напрочь игнорируя член, пускает кровавую слюну, вкручивается языком так глубоко, что даже самому удивительно. Руками разводит половинки, что кожа между ними краснеет и натягивается. Он не удерживается и проводит по ней зубами, с удовольствием ощущая, как усиливается у Разумовского дрожь в коленях. Наконец, он решает, что большего он сделать не сможет, отстраняется, опускает тяжелую руку на Сережину задницу и широким движением проводит ею через всю промежность, собирая потеки слюны и кое-как смазывая ей дырку. Он видит, что Серый уже откровенно рыдает. Он освобождает наконец свой член, проводит им несколько раз по ягодицам Разумовского под его всхлипы и медленно, но не очень-то аккуратно толкается внутрь. Колени Сергея разъезжаются окончательно, не удерживая его больше, и Олег крепко подхватывает его под живот, не отказывая себе в удовольствии оставить несколько царапин. Он входит до конца и начинает двигаться сразу же: у них обоих уже просто нет никаких сил чего-то ждать. Это больно. Олегу больно, и он знает, что больно и Сереже — но ни один из них не захотел бы, да и не смог бы остановиться сейчас. Им нужна эта боль. Они яростно движутся, остервенело подаваясь друг другу на встречу. Олег видит, как отчаянно Сережа цепляется пальцами за хлам на полу, как сдирает в кровь ногти, похоже, даже не замечая этого. Он понимает вдруг, что и сам точно так же цепляется за него, оставляя на бедрах новые синяки и кровоподтеки. Алая пелена плывет перед глазами Олега, колышется волнами прибоя, окутывает его с головой, не пропуская внутрь ни мысли, ни звуки. Кажется, они оба кричат, надрывая глотки, когда ярко кончают. Вместе. Они лежат на полу плечом к плечу и тяжело дышат, бессмысленно рассматривая пылинки в луче солнца. Алая пелена постепенно отступает, но в голове все еще стоит звенящая пустота. Олегу она кажется настолько всеобъемлющей, что сквозь нее ему слышен тяжелый скрежет плит мироздания, встающих куда-то на свои места. — Волк! Волк, ну твою мать, я готов поверить любым твоим чертовым отмазками, почему ты молчишь, если ты приедешь сейчас же и объяснишь мне хоть немного прилично, что у вас там произошло! Олег вдруг облегченно смеется. Он нашаривает где-то под рукой излишне живучий наушник и почти не глядя запускает его в выбитое ими окно. — Серый, я, кажется, уволен. Серый ничего не говорит и даже почти не двигается, лишь как-то несмело нащупывает руку Олега рядом со своей. Олег легко ее сжимает, и смотрит вверх, на еле заметно покачивающуюся зеленую люстру. Подумать обо всем он успеет потом.