voilà

Боль у родственных душ одна на двоих, и потому Сережа клянет и себя, что отпустил Олега, и самого Волкова, что уехал и не жалеет себя на службе, когда вечерами тело неприятно ломит, а ноги едва ли слушаются. Но еще в детдоме едкий вопль, доносящийся из мужского туалета, заставляет Олега остановиться. — Будешь думать, что говоришь, сопля! И, вопреки голосу разума, назойливо шепчущему «проходи, проходи, это не твои проблемы», зайти внутрь, вводя в ступор двух здоровых пацанов, явно превосходящих в размерах зажатого ими третьего, после встречи взглядом с которым Волкова, по ощущениям, прошибает током, не меньше. Парень побольше с размаха бьет Олега в нос, и тот, не успев перехватить руку до, выворачивает ее после удара, разукрасившего ему лицо, и с силой отпихивает того от себя, принимаясь за стоящего смирно бестолкового пацана, держащего рыжеволосого, который в свою очередь хлопал глазами и держал болящий нос. Они делят на двоих болящие носы, хлеб и пиздюли от воспитательниц детского дома. Тогда Сереже десять, и Олег учит его простым ударам, потому что внезапно появившаяся чужая боль чувствуется ему слишком остро. Боль у родственных душ одна на двоих, и золотистый ободок зрачка словно рассеивается, когда у Разумовского тело разгорается жгучей болью в пяти точках. В одиночном изоляторе он сжимает кулаки до болезненно вкалывающихся ногтей в кожу, чтобы не закричать в голос, и задыхается от слез, когда родственная душа, мысленно похороненная им, впервые за долгое время подает признаки жизни. Олег тихо матерится себе под нос, ударившись еще не восстановившимся после сквозной пули плечом.

∞

Конечно, первое, что можно возжелать в Мексике — пожрать в ближайшей от аэропорта забегаловке, но последнее, к чему был готов Олег — это гуляющая у него по паху стопа сидящего на стуле напротив Разумовского, вынуждающая его едва ли не скулить, усаживаясь в такси, которое, для полного счастья, застревает в пробке. Не в меру болтливый водитель рассказывает про местные достопримечательности, вроде парка влюбленных, в котором можно и обручиться, и обвенчаться, и тату можно сделать. Олег думает, что в их случае парным могут быть только шрамы. На злость соседям, Волков хлопает дверью, вымещая на ней все, что думает о местном сервисе, приподнимает Серого, заставив обвить свою талию ногами, вжимаясь в бедра и распаляя сильнее, несильно прикусывает мочку уха Сережи и усаживает на лакированную тумбу, параллельно вбив того в стену и чувствуя свою опрометчивость в прошедшем действии, из-за начинающей ныть собственной спины. Разумовский смотрит по-блядски из-под опущенных ресниц и расстёгивает очередную рубашку с гавайским принтом, и списать все на горячий мексиканский воздух не получается, а потому Олег ставит галочку-напоминание не оставлять отелю чаевых. — Это, например, почему? — выдает Разумовский на последнем дыхании, исполосав всю спину Олега, не задев края татуировки. — За отсутствие кондиционера и предметов первой необходимости вроде тапочек, мыла, геля для душа, смазки, в такую жару желательно охлаждающей, для контраста ощущений. «И развратных халатов, в которых Серый мог бы щеголять, как в Италии» — не договаривает он. Они умудряются дойти до кровати и не собрать все косяки, и Олег, притягивая Разумовского за бедра и заставляя повторить трюк с окольцеванием его спины ногами, проникает максимально глубоко и хрипит остатками голоса так, как будто планирует говорить под фонограмму, поскольку ощущениями на двоих они давятся, поскольку Сережин кинк на асфиксию отдается чем-то приятным, как и ощущение тесноты и разгоряченности. Все идет не по плану, здравомыслие, в том числе и в лице Волкова игнорируется, а загоревшийся своей идеей Разумовский подставляет Леру, и когда Сережа срывается на него сразу после пробуждения, Олег не выдерживает. Свое терпение он видит в качестве перезаваренного чая, который Серый забывает выпить, увлекшись работой, но подливает в остывший напиток кипяток до тех пор, пока он не разольётся. И потому почувствовать себя на месте того же порвавшегося по неосторожности, выкинутого в мусор и забытого пакетика, который заваривает сам Олег, отказываясь от дорогостоящей листовой бурды Разумовского, он не хочет. Волков случайно натыкается на Вадика, и ослепленный иллюзией теплых отношений и ностальгией, не замечает, как оказывается втянет в свою же игру, но теперь против себя. В новой квартире, которую язык домом назвать почему-то не поднимается, его с доброй усмешкой зовут Поварёшкиным, навеевая что-то старое и выцветающее, как их с Разумовским первые фотографии. — Делов на полчаса, поиграем с огоньком и пойдем расслабимся куда-нибудь. — Блондин выдыхает сигаретный дым, снова затягиваясь и складывая пальцы в дурацком Сережином жесте. Пироманов Волкову хватило. У него опаленные не так давно локоть на правой руке и сердце. — Не сегодня. Дракон — погоняло волк ему даёт из-за татушки — заинтригованно косится на него, безапелляционно выдавая «сегодня», достаточно емкое, чтобы Олег сложил пазл в своей голове до того, как его прошибет сильным толчком под ребрами, вынуждая согнуться пополам, достаточно удобно для того, чтобы Вадим, все это время докуривающий сигарету и не тронувший его и пальцем, скрутил и повел вперед. В счастливое, нахуй, будущее. — Ваше золотейшество, — фамильярничает Дракон, облкачиваясь спиной на стену подвала, — представляем наше новое шоу, в главной роли которого находится наш неподражаемый Волк! Ой, хотел сказать «неубиваемый», но это мы еще проверим. Олег, подвешенный за руки, которые, по ощущениям, вот-вот отвалятся, чувствует собственную боль от ударов Вадима притупленно, больше не ощущая боль Серого. — Я считаю, ты конченный псих. — Я? Это не я продолжаю работать на парня, который выпустил в меня целую обойму. Кто из нас псих — я или ты, господин стокгольмский синдром? Олег думает, что это своего рода «порочный круг», в котором он вращался, ругаясь и проклиная, но малейшее уклонение от которого производило в нем мучительный переполох. Олег думает, что принести себя в жертву тщеславию Серого — все же лучше, чем умереть просто разменной монетой его же игры. По крайней мере, Олег уговаривает себя так думать. Алтан на другом конце провода останавливает экзекуцию над Разумовским, замечая, как тот дергается, несмотря на отсутствие ударов. — Растяни нашему герою удовольствие. Всегда было интересно, что чувствуют люди, погибающие за чужие грехи. Разумовский уже собирается облегчённо выдохнуть, когда дверь отворяется и в проеме показывается Олег, и, подрываясь с места, сгребает его в объятья, но Волков бессильно падает прямо в кольце Сережиных рук, а из-под рубашки вытекает струйка крови, и у Серёжи рушится все. Когда они добрались до совместной жизни без лишних глаз, Олег, та ещё ранняя пташка, отключает заранее сережин будильник и к нужному времени сам возвращается под одеяло, предварительно поставив чашку ароматного кофе на тумбу, щекочит Разумовского короткими поцелуями, и, если это не помогало, то быстро касается губ, чтобы у Разума был стимул встать побыстрее. Сережа осторожно целует поблекшие шершавые губы Волкова, с видом обезумевшего водит руками по застывшему лицу и бессильно хрипит, когда Олег не встает, даже не просыпается. Разумовский обещает, что Алтану грозит расплата только за его собственные. たとえ火の中水の中、あなたとならばどこまでも — хоть в полымя, хоть в глубь воды, с тобой – куда угодно.