По раскаленным дорогам

Площадь Победы — разогретая добела сковородка, а люди, снующие по ней, — яичница с колбасой: еще немного — и шкварчать начнут. Юля вышагивает модельной походкой и сбивает в согнутый локоть ручки пакетов, деловито поправляет челку, которая — словно жидкий рубин, под стать творящемуся вокруг аду. Асфальт дышит жаром под голые колени, солнце лижет плечи горячим языком. Аномальное пекло для Петербурга ничуть Юлю не смущает; ей знойно, но «вполне нормально» и вообще, «Дима, хорош отставать». Дима пыхтит и отдувается, но упорно семенит следом. Он — тоже с ворохом сумок и упаковок — нагоняет Юлю, делает попытку избавить ее от части ноши. Та не дается, отшатывается в сторону и улыбается, мотает головой: — Нет уж, Дубин, свои давай неси. — То есть… — Дима прерывается на особенно глубокий вдох: воздух — загустевшая сметана, не так-то просто затолкать в легкие. — То есть, хочешь сказать, ты совсем не устала? — Не устала, не парься, — отмахивается Юля и еще с полминуты слушает его нервные смешки и «удачно скаламбурила!». У них в пакетах — одежда, аксессуары и немного косметики, постельное белье с щенками, брендированные кроссовки (Дима в край затаскал свои, и Юля не стала это терпеть), бутылка противно теплой воды и килограмм сырных крекеров. Дима извлекает на свет божий пару новеньких бейсболок — идентичных, слепяще белых. Одну толкает козырьком себе на лоб, вторую надевает на голову Юли. — Фух, теперь хоть жить можно! — Ну и хорошо, а то я искусственное дыхание делать не умею, — глаза Димы округляются в наигранной панике, и Юля поспешно заверяет: — Но, если тебе станет плохо, я позвоню Игорю. Уверена, он справится. Они посмеиваются в унисон и не выдерживают: заходят за мороженым и холодными фруктами — целой кучей на них двоих.