These Sunny Mornings

То, насколько непостижимым ты себя считаешь, почти что заставляет меня рассмеяться. Каким запутанным. Каким неуязвимым. Таким, что почти что заставляет меня рассмеяться. Почти. Но раньше ты всё-таки не был так чёрств. На самом деле, тебя просто вынудили уйти. Куда-то далеко-далеко от той самодельной крепости, где царили всеотрицание и уединение — единственные почетные качества, которые, по твоему мнению, присущи человечеству. И в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь шторы, я вижу это. Ты такой невинный, когда спишь. Особенно, когда это состояние не вызвано алкоголем. Когда мы вдвоем тесно прижимаемся друг к другу в кровати, в которой я сплю с шести лет, я могу видеть все. На ум приходит Птичья личность. Я не уверен, был ли он твоим первым другом, но тебе придется убить все мои версии, прежде чем я поверю, что тебе было совершенно наплевать на него. На Сквончи тоже. Может быть, даже на Мистера Нимбуса, если хорошенько задуматься. Бабушка… Так странно называть ее так. Но “Диана” звучит отвратительно официально. Думаю, именно она пыталась достучаться до тебя упорнее всех. Она с такой легкостью вскружила тебе голову. Человека, настолько сосредоточенного на изобретениях, познании и наблюдениях… Держу пари, она была первой, кто заставил тебя почувствовать. Она не просто подтолкнула тебя. Она помогла тебе взлететь. Что же заставило тебя разбиться? Я знаю, что восстановить свои стены после нее было несложно. Пресловутая Рапунцель, попавшая в башню, которую сама же и вознесла. Иногда… мне нравится думать, что я спасу тебя, как это когда-то сделала она. Но потом представляю, что будет, если потерплю неудачу. Повсюду бесконечные вселенные и ни в одной не наблюдается бабушки Дианы. Неужели что-то пошло не так, и ты "удалил" ее из всех мыслимых реальностей? И теперь бесцельно плывешь по течению с чувством вины? Или она единственная, кого ты уважаешь настолько, чтобы игнорировать? Держишь ее в безопасности вдали от всего научно-фантастического дерьма, пока тебя самого съедает изнутри. Может, для нас было бы лучше, если бы ты и на меня не обращал внимания. Нет. Я давал тебе пространство, а потом пытался взобраться на твои же стены. Я обнимал тебя в тишине и плакал вместе с тобой. Ты не непроницаемый, Рик. Но только ты знаешь, где в твоей броне есть брешь. И если ты не впустишь меня, то боюсь, что ты так и будешь гнить в одиночестве… Разве это плохо, что я завидую ей? У неё был ключ к тебе. Иногда… я ненавижу ее. Может, если бы она не нашла ключ, ты бы не выбросил его, когда потерял ее. Я, блядь, могу видеть тебя насквозь, Рик. Каждую частичку тебя, которая нуждается в любви. Чуткость… Время. Я вижу всё это на твоем лице. Каждая морщинка — свидетельство того, как долго ты жил. Каждый шрам — доказательство того, что ты слишком долго убегал. Ты еще не устал? Конечно устал. Это почти что заставляет меня рассмеяться. Почти. Твои глаза открываются. Ненадолго, но они поймали мои. Ты глупо улыбаешься, прежде чем притянуть меня к себе и поцеловать, как будто я что-то значу для тебя. Я целую в ответ, и все моё существо снова и снова принадлежит тебе. Потом ты отстраняешься. В твоем взгляде вновь появляется потерянность, прежде чем ты отворачиваешься и обратно погружаешься в сон. Я не смеюсь. Но моя подушка впитывает в себя горькие слезы озлобленного старика... Озлобленного старика, которого я обещаю любить больше, чем он себя ненавидеть.