Alea jacta est

– Кто вы? – спросил Ставрогин, на пару секунд ставя Верховенского в тупик. Вопрос этот Николай Всеволодович адресовал не только Верховенскому, а скорее, и не ему вовсе. Ставрогин адресовал этот вопрос всем. Всем, кто отчего-то так отчаянно старался удержать его около себя. Всем, кто считал его своим идолом, учителем (как глупо!). Всем, кто зачем-то не стали спорить с ним, а принимали, соглашались даже с теми его идеями, которые он и сам забыл, стоило только произнести их когда-то вслух, может быть, даже совершенно случайно, не придавая им даже значения, скорее, лишь пробуя их на вкус и тут же сплёвывая без расчёта, что кто-то воспримет те плевки всерьёз.       Ставрогин смотрел теперь на плоды своих «стараний» с абсолютным холодом, за которым скрывалось отвращение. Он когда-то слепил для себя нужных взглядов кукол, желая посмотреть, что с ними будет, когда он выпустит их на волю, но успел охладеть к ним, пока укоренялись в них брошенные им идеи. И даже отвращение это не было достаточно ярким, и Ставрогин продолжал смотреть на этих людей, убеждаясь в абсурдной, но несомненной своей власти над ними. Даже Шатов, осмелившийся ударить Ставрогина, дальше этого удара зайти не смог, ни у Варвары Петровны, ни когда-нибудь потом. «Вы так много значили в моей жизни», — тут же признавался он, ничуть не стесняясь слов своих.       На Верховенского Ставрогин повлиял по-особенному. Брошенный собственными родителями, не нужный, одинокий мальчик нашел в Ставрогине образ, навеянный, может, одной только внешностью и холодностью Николая Всеволодовича, настолько гладкой и тихой, что любая выдуманная Петром Степановичем эмоция, любая мысль прекрасно ложилась поверх неё, поворачивая в глазах его всю сущность Ставрогина в нужную Верховенскому сторону. Ему вовсе не важны были слова самого Николая Всеволодовича, Верховенский сам сочинял себе нужного человека, главное только чтобы сам Ставрогин, как шаблон, как нераскрашенный лист, постоянно находился рядом, вдохновляя Верховенского на всё новые фантазии.       Сам Ставрогин от этих людей не испытывал более никакого удовольствия. Весь изгорел, со всех сторон поистёрся, каждую эмоцию испытал сполна и всё успел истощить. И все о нем говорят, говорят много, по-своему, и все правы. Даже в противоположностях своих правы. — Кто вы? — спросил Ставрогин перед тем, как погасить свечу и остаться в полной темноте, обращаясь не к Верховенскому давно, обращаясь к самому себе.

***

— Я ведь мошенник, я не социалист, — судорожно тараторил Верховенский, еле сдерживаясь, чтобы не схватить Ставрогина обеими руками, не позволяя больше сдвинуться ни на шаг. Если «бес до того упал, что всегда лежит», то Верховенский до того домошенничался, что уже никто его больше не знал. Но они ему верили, все до единого верили, даже когда знали, что он обманывает, даже когда и он не скрывал, что обманывает. Были поумнее, как, Пётр Степанович таких не любил, они его раздражали своей упертостью и нежеланием подыграть Верховенскому. Были поглупее, как Эркель, беззаветно влюблённого и ничего, совершенно ничего, в отличие от других, от Верховенского не требующего.       Пётр Степанович среди них крутился, все время выскальзывая из рук и не упуская возможности поиграться, то прыгая и обхаживая, то открыто игнорируя, чем сводил их с ума. Он, Верховенский, а не Ставрогин, — настоящий манипулятор и хитрец. Ставрогин прямо делает, не скрывает. Верховенский же умел обставить всё для начала, наплести много и с разных сторон, а потом потянуть так, что тут же выходил взрыв, феерия, никем заранее не подмеченная. А сам Верховенский за ней наблюдал издалека. Ему чужой гнев или восторг не нужен был, ему удовольствие доставлял сам процесс плетения его искусной паутины. Результат всегда один — разрушение. Но от него Петру Степановичу мало счастья, ему на разрушение почти плевать. Верховенскому нравилось смотреть, как легко все обманываются его речами и ужимками, он счастлив был знать, что стоял выше их всех, что знал всё наперёд, что планировал их падение, пока они о том даже не подозревали, пока горделиво вытирали об Верховенского ноги, а тот смеялся, как бы одобряя их. Но то до поры, пока Пётр Степанович позволял им стоять на этих самых ногах, пока не бил их под колено палкой, оставляя валяться в грязи замешанной им же.       Верховенский только со Ставрогиным был искренен. Да и здесь по-своему. Он даже не врал, он, наоборот, каждое свое слово выдавал за правду, стараясь подобрать именно ту, которая приглянется Николаю Всеволодовичу. Одна среди его слов была настоящая правда — Верховенский без Ставрогина не мог. «Я вас никому не покажу, никому», - вырывалось у него в особенно горячих порывах. Но он и не стеснялся, перед одним только Ставрогиным не боялся признаться. Верховенский по-настоящему был одинок и один только Ставрогин мог сломать это одиночество. Он Петру Степановичу нужен был не как друг, не как близкий человек, Ставрогин ему нужен был как цель, как идеал, нарисованный самим же Верховенским. Ему нужно было лишь одобрение или хотя бы эмоция. Ему от Ставрогина нужна была реакция, оценка, ради которой Пётр Степанович и готов был крутиться, терпеть удары по рукам за то, что он за Ставрогина всё цеплялся, хватал его за рукава, за лацканы, лишь бы тот не ушел, не бросил Верховенского, лишь бы оставался рядом. Он за Николаем Всеволодовичем наблюдал давно, изучил его всего, давно назначил «главной половиной своей». Верховенскому, может, даже нравилось его добиваться, выдумывать дорожки и подбирать слова. Изучать Ставрогина, не отпуская только от себя. — Я ведь мошенник, а не социалист, — Верховенский признался в сокровенной своей мысли. Он мошенник, наслаждение которого в самой подлости, в самой идее обмана, а не в том, что выйдет из неё в итоге его стараний.