Последний лист

It is the spectator, and not life, that art really mirrors. (Искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь. Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»)

Стив действительно, действительно не планировал это. Не хотел, даже не думал. Может быть, это приходило ему в голову раньше, где-то в промежутке между тем, как Баки получил свой призывной билет и как вернулся из тренировочного лагеря. Тогда — да. Тогда это мелькало в его голове где-то среди мыслей о собственной бесполезности, среди волнения и возмущения, среди мерзкого желания хоть раз поменяться с Баком местами. Стив не ревновал, никогда раньше, не в этом смысле. Он знал правду, он ощущал эту правду всем своим постоянно предающим телом, а это довольно сложно игнорировать. Не то чтобы он эту правду учитывал, но знал. Он мог злиться, когда дамочки улыбались и смеялись для Баки — не для него. Он мог злиться, когда организованные Баки двойные свидания превращались в фарс. Он мог злиться, оказываясь на земле, хлюпая кровью из носа, пока Баки заканчивал его драки. Он мог очень много злиться, очень часто, но никогда раньше он не хотел быть им. Стив смотрел на себя в зеркало — и видел мальчишку. С кривой спиной и неровными плечами, с неоднократно переломанным носом, слишком большими руками, выступающими коленками и вечно хмурым выражением лица. На самом деле, Стив, наверное, понимал, что не нравится окружающим в этом мальчишке. Наверное, даже слишком хорошо понимал — ему самому этот мальчишка не нравился тоже. Но. Он никогда не хотел быть никем другим. Он никогда, никогда не пытался кем-то другим даже казаться. А потом Баки призвали. Они видели плакаты на улицах. В самом начале их было немного, в самом начале прохожие фыркали и проходили мимо, не оборачиваясь. Тогда никто не верил, что после войны — так скоро после войны — может быть война. Стив верил. Нет, даже не так — Стив хотел, и, зная, что происходит на фронте, зная, сколько солдат никогда не вернутся домой, как его отец, как тысячи тысяч чужих отцов, за это желание Стиву было почти стыдно. Но избавиться от него он не мог. Дело в том, что Стив Роджерс всегда пытался поступать правильно, несмотря на слабость, несмотря на низкий рост, несмотря на предающее его тело. Дело в том, что Стив Роджерс немного — совсем немного — всегда хотел быть героем. Дело в том, что Стив Роджерс знал только одного героя, вырос на историях о нем, всегда хотел быть на него похожим, чтобы мама улыбалась также нежно, но много менее печально — ему. Этим героем был отец. Этим героем хотел стать Стив, пусть и без трагической смерти в конце. Он не считал войну благом, он просто… немного ее хотел. Совсем чуть-чуть. Расскажи Богу о своих желаниях. Плакаты больше не срывали. Плакатов было много-много, как и агиток на улицах, на тротуарах и в канавах, агитки раздавали поседевшие уже мужчины, называющие Баки «сынок», агитки раздавали мальчишки в драных ботинках, догонявшие их с криком: «Мистер, мистер!» Были ролики в кинотеатрах, были песни, были вставки в радиопередачах и иллюстрации в газетах. Война была везде, вот только Стиву Роджерсу места на этой войне не было. Он пытался. Не сразу, нет, сперва они с Баки спорили, жарко и не всегда трезво, долго и буквально в пару слов, они спорили о войне и долге, спорили о чести и бесчестии, и расходились надутые, оставшись каждый при своем мнении, а потом Бак приходил, закидывал руку на плечо и говорил что-то совсем отвлеченное: начинал рассказывать о старухе О’Мэлли, или о новом магазинчике ниже по улице, или о танцах — и Стив неизменно принимал это предложение мира. Стив не умел на него злиться. Не всерьез. Бак не умел тоже, но потом пришел призывной билет, и что-то в Стиве сломалось. Не тогда даже, хотя в тот вечер он кричал особенно громко, потому что Баки получил свой шанс стать героем и не был этому шансу рад, потому что Баки смотрел на тот кусок бумаги мрачно и отстраненно, потому что Баки в какой-то момент из спора сказал:  — Но Стив, кто позаботится о тебе? — и Стив Роджерс взорвался. Он кричал, и Баки не спорил. Он кричал, а Баки пытался извиниться. Когда он выдохся и перестал кричать, Баки не сказал ничего, просто ушел спать. А на следующий день Стив попытался записаться в первый раз. И в первый раз получил отказ. Четвертая группа. Не годен. В тот вечер Баки орал на него.  — У тебя есть гребанное желание смерти, Роджерс, — охрипшим голосом процедил Бак, немного успокоившись, сжал зубы так, что Стиву остро хотелось нарисовать выступившие на шее жилы, четко выдающиеся желваки и морщинки на лбу, вокруг сощуренных глаз. — Слава, блядь, Богу, что хоть у кого-то достаточно мозгов! Баки хлопнул ладонью по выданной ему справке, и Стиву расхотелось рисовать. Потом захотелось снова, но Баки уже не было. Он был в тренировочном лагере недалеко от Джерси — чертов Джерси, ничего хорошего не происходит в Джерси! — вроде бы близко, но невозможно далеко, а Стив попытался записаться снова и снова получил отказ. И снова. И опять отказ. Стив знал, что война — это грязь. Знал, что это боль, кровь, много смертей и страха. Стив все еще считал честью умереть за свою страну и чужую свободу. Стив все еще хотел быть мужчиной, настоящим мужчиной, даже если это проклятое слишком маленькое, слишком болезненное тело было с ним не согласно. Иногда Стив его ненавидел, это тело. Иногда он ненавидел себя. Иногда он ненавидел свою жизнь, особенно вот в такие дни, когда следом за третьим отказом, он получил заказ на несколько агиток сомнительного, правда, содержания.  — Солдаты, Роджерс! — жарко сказал ему редактор, дыша в лицо перегаром, несвежим кофе и кислинкой сигаретного дыма, перемешанной с запахом подгнившего сыра. Стива слегка подташнивало от этого амбре. — Мне нужны солдаты, людям нужны солдаты. Отойди от стандартов, я не хочу пропаганду с фронтом и окопами, Роджерс, — редактор скривился, разочарованно махнул рукой. — Покажи солдат в мирной жизни! Как они танцуют с красивыми женщинами, как их встречают дома. Ты понял меня, Роджерс?  — Да, сэр, — ответил Стив, потому что, ну, что еще он мог сказать? И у Стива была проблема. У него было так много проблем. Он не мог это нарисовать. Он смотрел на лист, а лист смотрел на него и насмехался своей идеальной белизной. Он не мог провести даже первую черту, потому что не знал, что дальше, и отсутствие этой черты загоняло его лишь глубже в спираль возмущения, ужаса, жалости к себе и ощущения собственной бесполезности. Он не мог рисовать — это делало чувства только острее и темнее. Он мог только рисовать. Только. Всегда. Теперь он не мог и этого. Баки вернулся, как никогда вовремя. В форме и с залихватски сдвинутой фуражкой, улыбающийся и шумный, словно он не готовился к службе и войне в этом лагере, а отдыхал. Баки вернулся, и Стив почти забыл о своей проблеме, Стив почти забыл обо всем, потерявшись в вихре, который умел создавать чертов Барнс, они куда-то шли, что-то пили, потом шли снова. Бак смеялся, ухмылялся, как умел только он — Стив видел кончик языка, алого, обожженного виски, прижатый к зубам слева, Стив хотел нарисовать это так, что руки чесались, а пальцы сжимались вокруг несуществующего карандаша — Баки запрокидывал голову, кружил в танце девушек в ярких платьях, и они шли дальше. Стив был пьян, но не от алкоголя, не от густого табачного дыма. Стив пьянел от смеха. Стив пьянел от широкой улыбки на ярких губах и ленивого прищура. Стив пьянел от потяжелевших от виски век и твердых пальцев, сжимающих его шею. Стив смотрел на Баки в форме и запоминал каждое движение. Стив совершенно точно знал, что будет рисовать. Стив был уверен — на все сто пятьдесят процентов — что редактор останется доволен. И, видит Бог, Стив совершенно не был удивлен, что Баки не пошел с ним домой. Это был не первый раз и, Стив был уверен, не последний. Он привык возвращаться домой один, привык пытаться согреть вечно промерзающую квартирку, делать себе чай и обнимать исходящую паром кружку озябшими пальцами. Он привык дышать этим паром, читать или рисовать, пока дверь не распахнется снова (иногда не с первого раза, если заедал замок или Баки был изрядно пьян, иногда с проклятиями, иногда со смехом, иногда с шумным дыханием запыхавшегося человека), привык подшучивать над вернувшимся Баки, напоминать ему, что «нет, Бак, джентльмены не целуются и не рассказывают», привык краснеть, что помидор, от откровенности Барнсовских историй. Кем-кем, а джентльменом Баки не был. Остаток вечера он попытался потратить на скетчи, но заснул прямо как был, на кровати и с альбомом, а проснулся почти также, но альбом лежал на подоконнике, а сам он, уже без ботинок и ремня, был надежно укрыт теплым пледом. Возвращение Баки он проспал, проспал, судя по всему, и его уход. Не на работу — Бак уже числился в армии — но, может, к родным? Стив лениво поразмыслил над перспективой пойти поискать, но вовремя вспомнил про так и не готовые агитки. Быстрая чистка зубов и чай, в котором от чая лишь намек на цвет, отложили работу на совершенно недостаточное время, и, к стыду Стива Роджерса, даже образы прошлого вечера, все еще живые в его голове, не помогали эту работу выполнить. Парой часов позже у Стива была чертова россыпь набросков, с каждого из которых улыбался Баки. Проблема состояла в том, что заказывал редактор не портрет Баки чертова Барнса, а солдата. Стив вздохнул. Стив достал новый лист. Стив достиг определенного прогресса: помимо улыбки Баки безымянный солдат обзавелся плечами Баки же и воротником формы. Не так плохо, стоило признать, но остальная часть фигуры казалась Стиву неживой, складки брюк — лежащими неверно, а сгиб рукава на наброске, где солдат кружил в танце безымянную и безликую девушку, — картонным. И Стив не планировал это, Стив не думал об этом даже, но в тот момент его взгляд упал на форму Баки, аккуратно развешанную по спинкам стула и его кровати, и на миг он… «Нет», — сказал себе Стив твердо и вернулся к наброскам. Спустя полчаса «нет» плавно трансформировалось в «может быть». Спустя еще час — в неуверенное «да». Спустя два часа, после твердого «нет», Стив Роджерс обнаружил себя перед зеркалом, перебирающим пуговицы накинутой поверх майки чужой форменной рубашки. Рубашки Баки. Она была ему велика. Неудивительно. Удивительно, скорее, что не очень уж и сильно велика. Он вздохнул, осторожно поднял руку почти в позицию танцора, согнул ее в локте, запоминая, как проминается ткань, запоминая каждую складку. Он сделал несколько быстрых скетчей, не снимая рубашки даже, и снова отложил альбом в сторону, с сомнением глядя на остальную часть формы. Это было неправильно. Он мог (и должен был) дождаться Баки. Он мог (и должен был) просто попросить его позировать, попросить надеть эту форму, поставить его, ровно как надо для агиток, и рисовать, рисовать, рисовать. Но возможно, возможно он просто хотел почувствовать себя — хоть немного, хоть на миг — сопричастным. Не бесполезным. Достойным. Возможно, это был его единственный шанс надеть эту форму. Возможно, он не хотел его упускать. Стив вздохнул и стащил штаны, не позволяя себе передумать. Он почти запутался в застежках. Он зацепил пояс форменных брюк прищепкой сзади, чтобы не сваливались, подгоняя их под свою, куда менее объемную, чем у Баки талию. Он едва смог заправить в эту чертову конструкцию рубашку и утонул в кителе, едва не расплакавшись, когда рукава сползли, почти полностью закрыв пальцы. Но — Стив был художником. Стив решил эту проблему, пусть и проклиная себя за то, сколько времени придется потратить после на то, чтобы разгладить форму снова. Он использовал ремни, прищепки, собственную одежду, чтобы добавить себе немного объема, и, в конечном итоге, из зеркала на него смотрел Стив Роджерс… солдат Стив Роджерс. Солдат в отражении выглядел хорошо, лучше Стива. Солдат смотрел спокойнее и увереннее. Стив сделал несколько шагов навстречу зеркалу: даже походка отличалась. Стив улыбнулся — и солдат в отражении улыбнулся вместе с ним — взял альбом и начал зарисовывать места и направление складок на ткани в разных позах. Самой сложной была последняя: предполагалось, что солдат на рисунке должен наклониться к девушке в красивом платье за поцелуем. Предполагалось. И с этим возникла пара проблем. Во-первых, в квартире не нашлось ничего подходящей высоты, чтобы изобразить правильный наклон. Во-первых. Во-вторых, и эта проблема была много более существенной, чем первая, Стив никогда не целовался. Не тот факт о себе, которым он был готов хоть с кем-то делиться. Даже Баки не знал. Наверное, потому что Стив очень хорошо понимал: узнавший Баки захочет что-нибудь с этим сделать. А получать свой первый поцелуй от какой-то пожалевшей его дамочки или, и того хуже, от дамочки, которую уболтал Бак — Стиву не хотелось совершенно. Поэтому Баки не знал. Что проблему Стива не решало нисколько. Альбомы с репродукциями, ровно те два, что он еще не успел вернуть в библиотеку, тоже не помогли. Мастера иных эпох не увлекались подобными сюжетами, равно как и авторы непристойных открыток (правда, если Бак не хотел, чтобы он о них знал, стоило прятать получше), равно как и иллюстраторы всех тех изданий, что он нашел на полке. Стив попытался представить, попытался вспомнить, как наклонялся Баки к своим партнершам, но вспоминалось отчего-то только как его язык скользил по губам, оставляя их влажными и блестящими в тусклом свете, только как дергался в легкой улыбке уголок губ, и опускались веки, оставляя на щеках густую тень ресниц. Стив тряхнул головой — солдат в отражении был ярко-красным и выглядел заметно смущенным его, Стива, мыслями. Стив глубоко вдохнул, так, что заболело в груди, и решительно слегка склонился к пустоте, прикрыв глаза и приоткрывая губы. От кителя пахло Баки. Он не замечал этого. Он не позволял себе замечать, а сейчас этот запах отчего-то вдруг ударил в нос. Стив поежился, искоса взглянул в зеркало и взял альбом, пока запал не прошел. Он рисовал быстро, торопливо, угловатыми резкими линиями набрасывая форму, но не суть. Скрипа двери он не услышал, только хрипловатый, но искренний смех Баки.  — Стив! — Баки подошел почти вплотную, игнорируя его извинения, смеясь, обходя по кругу. — Стив, Стив, Стиви! — Бак смеялся, прикрывая рот рукой в притворном восторге, Бак закинул руку ему на плечи и развернул к зеркалу. — Хорош, — сказал Бак с широкой улыбкой. — Как будто специально для тебя, сопляк!  — О, иди к черту, придурок! — содержательно ответил Стив, бессильно пытаясь расстегнуть, как назло, застрявшую пуговицу кителя.  — Ну, не будь таким злым, — Баки засмеялся снова. — Давай попробую. Стив видел его ботинки. Они сдвинулись — два быстрых шага, чтобы оказаться прямо перед ним и крутой, почти танцевальный, разворот на каблуках, чтобы быть лицом к лицу. Стив видел его брюки, тонкая серая шерсть с заглаженными стрелками, такими, что можно почти порезаться. Стив видел блестящую пряжку на поясе и его руки, закатанные почти до локтя рукава рубашки в мелкую серую клетку, выступающие вены, пальцы, испачканные пылью. Эти пальцы легли на пуговицу поверх его собственных, а когда он поднял голову — Баки смотрел на него, прямо на него, с широкой улыбкой и искорками смеха в глазах, смотрел, чуть наклонившись и почти касаясь его лба своим. Стив выдохнул и моргнул. Стив перевел взгляд на зеркало, и лучше бы он этого не делал. Он уже знал, что не забудет. Что не забудет, даже если захочет забыть, что нарисует это именно так, пусть даже на Баки нет формы, пусть даже он сам — не дамочка в изящном платье, просто это так и должно быть. Просто солдат должен стоять именно так, и именно так наклоняться, тянуться руками с какой-то почти видимой осторожностью, как будто он боится разбить свою даму, а дама… Пуговица поддалась. Стив резко шагнул назад и быстро расстегнул остальные, продолжая краснеть и фыркать от всех шуток Баки по поводу ремня, прищепок и прочих ухищрений. Это было странно необидно, тем более что позировать для финальных эскизов Бак согласился сразу и без обсуждений, правда, в шутку потребовал взамен чего-нибудь более непристойного в бумажном виде.  — Это унижает честь американских солдат! — возмутился Стив.  — Дрочить на французские открытки, значит не унижает, а на американские — унижает? — смешливо спросил Баки, застегивая многострадальный китель, и Стив негодующе фыркнул, не найдясь, что ответить. Он справился с финальными набросками за час, пусть девушки на его рисунках пока и были лишены лиц и цвета, но он знал — теперь знал точно — что это не вызовет проблем. Главным героем все равно был солдат. Безымянный американский солдат. Баки. Они никуда не пошли. Стив думал, Бак уйдет без него, но тот почему-то не захотел, предпочтя устроиться с книгой на своей кровати, изредка — по просьбе Стива — повторяя ту или иную позу, уже без формы, конечно. Бак делал чай и напоминал ему выпрямляться и разминаться, чтобы спина, шея и плечи не перенапрягались и не затекали. Бак же приготовил рагу, где овощей привычно было много больше, чем мяса, на ужин и почти заставил его есть, потому что погруженный в работу Стив не помнил об этом вовсе. А потом за окном стемнело, и Бак заснул. Старая керосинка, на самом деле, давала совершенно недостаточно света. Глаза болели, ныли пальцы и запястья, но Стив не мог остановиться, не мог перестать скользить карандашом по бумаге в бессильной попытке поймать мгновение и сделать его реальным. Он не знал, когда начал, и когда закончил — не знал тоже. Просто в какой-то момент керосинка почти прогорела, и он затушил ее, долил, зажег снова, и в мерцающем свете увидел собственный рисунок, на котором солдат в полной форме и с лицом Баки тянулся за поцелуем к юноше с его, Стива, лицом. Он не смог заставить себя его сжечь. Он решил, что никогда и никому об этом не скажет. С этой мыслью Стив заснул. *** Стив действительно, действительно не планировал это. Возможно, он немного хотел стать героем. Возможно, тогда, перед зеркалом в форме Баки он думал о том, чтобы это была его форма, его жизнь, его судьба. Возможно, он даже немного представлял себя другим, сильным и здоровым, возможно гадал, как на самом деле выглядит красный цвет и как на самом деле, для других людей, нормальных людей, выглядят губы его друга, когда он улыбается. Возможно, он хотел нарисовать Баки в цвете, хотел танцевать рядом с ним, хотел в кои-то веки оказаться достойным его, его дружбы, его верности и его заботы. Но он действительно не планировал Эрскина и сыворотку, он не планировал агента ГИДРЫ, погоню и самого себя, иного и сильного, но оказавшегося солдатом не с фронта, а с тех самых завлекательных агиток, что он рисовал незадолго до отправки на тот самый фронт Баки. Возможно, ему стоило указывать больше условий в своих молитвах. Возможно, учитывая, что успешным оказался не третий, но пятый раз, ему помог не Бог. Стив старался не думать об этом. Он в последний раз оглядел опустевшую, запыленную, лишенную хозяев и жизни квартиру, когда вспомнил про альбом, опустил сумку и расстегнул ее снова, освобождая немного места, а потом вытащил из-под матраса немного помятую, немного потертую, но в целом еще нормальную папку. Часть листов, неаккуратно сложенных, торчала из нее, углы замялись, но не порвались, и когда он открыл ее, рисунки были в порядке. Мама, старуха О’Мэлли, хромой и одноглазый О’Лири с соседней улицы, отец Джонатан с четками в руках, Бекка, смеющаяся, танцующая, сидящая с книгой, и Баки, Баки, Баки — так много Баки. Он перелистал их не один раз. Последнего листа, листа, где солдат с лицом Баки целовал юношу с лицом Стива, в папке не было. Альбом Стив оставил под матрасом.