1387

Алан порой ненавидит эти моменты, когда дверь их комнаты мучительно медленно открывается, своим скрипом убивая всю мрачную атмосферу, что он так пытался воссоздать хоть на какие-то жалкие часы. Ненавидит, когда он прощается с кем-то в коридоре, а затем хлопает дверью так, словно его совершенно не волнует то, что таким хлопком ее можно разбить в щепки. Ненавидит, потому что порой он чувствует себя разлетевшимся на них. —О, ты не спишь? Почему-то прозвучало в вопросительной интонации. Конечно, думает Бредли, кому-то же надо было дождаться тебя. Алан сидит на своей кровати, расположенной на противоположной стороне комнаты, прижав колени к груди. От беспокойства он все продолжает крутить напульсник на правой руке, ощущая, как мягкая ткань неприятно соприкасается со светлой кожей. —Я думал, ты не придешь. Скотт бросает свою сумку, с которой таскался целый день и с которой не расстался даже когда Стивенсон позвал их развлекаться с девчонками. Алану так порой хочется понять, что происходит в голове их капитана. Но он никогда не поймет. Скотт сам сказал ему об этом. «Наше мышление слишком разное» —Хилл всегда не оставляет ему даже мизерного шанса. —Ну ты ведь ждал. Алан ненавидит его. Его такого, произносящего фразы, которые заставляют чувствовать вину. Словно если бы Алан не ждал его, он бы и не пришел в комнату этой ночью. Он так раздражает. Его попытки свести все на нет, а после грубое нарушение собственных принципов. Их капитан просто полнейший идиот. —Я никогда не жду тебя, —это звучит жалко, Алан знает, но ничего не может с собой поделать, —мне просто не спится. —Продолжай врать. Бредли подскакивает с кровати, хватая телефон, что лежал рядом с подушкой. Как же его бесит этот чертов Хилл, просто слов нет. Ему нужно на воздух. —Алан, стой, —Скотт звучит вымученно, словно сожалеет о том, что сказал это вслух. Алан уже был у двери, когда, выдохнув, отошел и обернулся на сокомандника. Хилл снимает с себя футболку, зачесывает волосы назад и переодевает джинсы на шорты, в которых обычно ходит. Алан задерживает взгляд на подранных коленках и ушибленных ладонях. Он не знает слов «осторожно» и «аккуратно». Нет вины Лукашенко в том, что они столкнулись, просто кто-то не умеет ровно стоять на ногах. —Сыграй мне что-нибудь. Алан садится на кровать рядом с капитаном. Та нервно пружинит под его телом. Просьба совершенно обычная, Скотт постоянно говорит так, каждый вечер, это стало традицией. Но сегодня что-то не так. Возможно то, что Алан знает о планах Хилла и его не может не огорчать это, хотя Скотт с самого начала дал понять, что ничто не вечно. —Нужно обработать, —брови капитана удивленно ползут вверх, но на губах тут же проскальзывает лукавая ухмылочка, —твои раны… —Так беспокоишься обо мне? —в ответ молчание, —для мужчины это не раны, так, царапины, —Алан вздыхает, вытаскивая аптечку у Скотта из-под кровати. —И все же, —щелкнув крышкой, вздыхает Бредли, —давай сюда свои руки. Алан ненавидит его. Ненавидит этот внимательный взгляд, каким Скотт прожигает его все то время, пока он смачивает вату в перекиси и обрабатывает сначала царапины на ладонях, а после, уже немного серьезнее, раны на коленях. Этот внимательный взгляд, прикованный к его правому запястью, Бредли каждый раз словно током бьет. Такое чувство, что он сидит перед ним абсолютно обнаженный. Это так раздражает. —Тебе необязательно быть таким заботливым. Алан не отвечает. Потому что ответ вроде «это мое дело, быть таким или нет» не подойдет. Они оба это понимают. Скотт читает Алана как открытую книгу. Он со всеми так делает, но к Бредли он может заглянуть под суперобложку. И это Алан ненавидит в нем больше всего. Когда Алан заканчивает обрабатывать раны, Скотт повторяет просьбу: —Так сыграешь? Алан, вздохнув, коротко угукает и встает со своего места, подходя к столу и доставая оттуда барабанные палочки. У них нет установки, а у Алана психологическая травма, но Скотт из раза в раз просит его отбивать один и тот же ритм. Алан бьет самым краешком по деревянному столу и вибрации песни «believer» врезаются прямиком в сознание. Скотт ложится на кровать целиком, подкладывая руки под голову, и закидывает ногу на ногу. Он вдыхает полной грудью под быстрый ритм, немного хаотичный, но слушает все до конца. Алан знает всю песню наизусть. Он отбивает ее ритм практически каждый вечер, практически каждый вечер Скотт заставляет все его естество истошно орать. —Прекрасно, —произносит Хилл, когда Алан убирает палочки от деревянной поверхности и рвано вздыхает, —я люблю эту песню, —это могло бы звучать как «я люблю тебя», не будь Хилл таким эгоистичным говном, —в твоем исполнении она звучит еще отчаяннее. Алану хочется спросить так много, но он никогда не откроет рот, если от него это не потребуется. Скотт бросает на потерявшегося где-то в себе Бредли один взгляд, резко встает и направляется к его разворошенной постели. Алан даже не вздрагивает, когда та прогибается под весом капитана. —Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? —Алан хочет встать и выйти из комнаты, но Скотт накрывает его ладонь своей и заставляет поднять глаза с собственных колен на него, —твоя непостоянность, —Алан чувствует, как к щекам приливает краска, но он не может оторвать взгляда от этих странных серых глаз, —нравится, как ты сначала можешь послать тренера нахер при всей команде, как ты можешь быть вот таким, как сейчас, отстраненным и себе на уме, —Скотт приближается к его лицу, хмыкая практически издевательски в паре сантиметров от его искривленных в болезненной ухмылке губ, —и как можешь твердить мне, что ненавидишь меня, а потом обрабатывать мне раны и беспокоиться, стоит какому-то придурку на льду задеть меня. —Я ненавижу тебя. —Я знаю. Алан отстраняется, не давая себя поцеловать. Его ладонь выскальзывает из-под руки капитана, но ее тут же хватают за запястье и заставляют остановиться. Алан охает от неожиданности, а Скотт прикладывает руку к его щеке и убирает нависшие волосы с правой стороны. «Не надо» —просит Бредли, пытаясь уйти от прикосновения, — «не хочу, не смотри». —Я сам решу, что мне делать. У Алана истерика. Он ненавидит эту разрушенную сторону себя, но тем не менее, Скотт постоянно оголяет именно ее. На льду, на тренировках, когда на них шлемы, это не так заметно, да и Бредли не настолько часто смотрит людям в глаза, чтобы они знали. Но Скотт знает. Скотт заметил самый первый, подловил его и выпалил, что это «чертовски круто». Алан тогда чуть не задохнулся. Его излишне заметная гетерохромия была проблемой и делала его объектом для насмешек. Конечно он дрался. Потому что никакие придурки не имели права оскорблять его. Но глубоко в душе он ненавидел себя за это. Ярко-голубой, словно чистый кристалл, правый глаз совершенно точно выделялся на фоне типично-серого, цвета мокрого асфальта, левого. —Скотт… —Прекрати так вести себя. Бредли зажмуривается, стоит капитану зачесать его волосы назад. «Открой глаза» —в ответ отрицательное мычание, — «Алан, прекрати сбегать, открой», —снова отказ. —Я сейчас поцелую тебя. Алан вздрагивает, но не успевает ничего сделать, капитан оказывается слишком быстрым и слишком резким. Он даже не понимает, как ему надавливают на подбородок, а в собственный рот проникает горячий и настойчивый язык. Бредли хватается свободной рукой за голое плечо Хилла, мычит что-то непонятное ему в рот и сдается. Потому что поцелуй оказывается слишком требовательным, слишком приятным, расслабляющим. Алан выдергивает свое запястье из захвата нападающего, но только для того, чтобы провести ею по оголенному телу капитана и, тихонько застонав, поддаться вперед. «Так-то лучше» —Алан приоткрывает глаза, видя в ответ самодовольный блестящий взгляд. Он всегда так делает, когда хочет получить то, что хочет. Это Алан ненавидит в нем еще больше. «Дай мне посмотреть» —Скотт приближается к его лицу и просто смотрит. Разглядывает сначала правый, затем левый глаз, видя, как у Бредли сбивается дыхание от этого. «Прекрасно» —произносит Хилл, зарывая свою руку в волосах сокомандника, — «ты прекрасен». Алан не верит ему, это так, для справки. Но сердце не верит самому Алану. И он не знает, что с этим делать. С минуту сидят молча. Скотт, что все еще смотрит на покрасневшего и смущенного Алана, и Алан, взгляд которого упирается в напульсник на правой руке, что сжимает итак помятое покрывало. —Отсосешь мне? —Ладно. Алану бы очень хотелось спросить про то, какие между ними отношения. Но он не спросит. Бредли сползает на пол, устраиваясь в ногах Хилла, спускает его домашние шорты с боксерами и проводит взглядом по вздувшимся венам на чуть возбужденном половом органе. Иногда Алану кажется, что у них схожие чувства. Но Алану только кажется. —Я, правда, не ходил в душ. —Не важно, —Алан обхватывает ствол ладонью, чувствуя, как тот пульсирует в его руке, —это не останавливает тебя от принуждения. Сверху слышится какой-то скрежет зубами, стоит Алану провести языком по стволу и хмыкнуть от солоноватого привкуса. —Я не принуждаю тебя. —Конечно, —хмык, —я сосу тебе потому что хочу этого. Дальше разговор как-то не клеится. Алан берет в рот практически целиком, начиная активно насаживаться на крепчающий стояк капитана. Ладонь Хилла ложится на его макушку, но Алану все равно. Ровно как и до хрипловатых стонов, что доходят до собственных ушей. Скотт горячий. Горячий и явно не трахавшийся пару дней, Алан понимает это по слишком обильно сочащемуся члену и тяжелым яйцам, что давят на раскрытую ладонь. В голове возникает вопрос о том, что мешало их капитану снять какую-нибудь очередную девку и удовлетворить свои мужские потребности, как это исправно делает один из их младших в команде, но, во-первых, с членом во рту особо не поговоришь, а во-вторых вопрос сразу же отпадает, стоит Хиллу надавить Алану на голову, прося заглотнуть до самого конца. Головка упирается в горло, из-за чего-то сжимается от спазмов, а в уголках глаз скапливаются слезы. Алан выпускает член изо рта с каким-то причмокивающим звуком, слизывает с него слюну вперемешку с естественной смазкой и хмыкает, стоит капитану опустить на него замыленный взгляд. «А ты стал лучше в этом?» —Алан криво ухмыляется, собираясь снова взять в рот и доказать этому придурку, что он кончит только от его рта, но Скотт останавливает его. —Я хочу войти в тебя. —Что? Скотт тянет Алана на себя, но Бредли выставляет между ними барьер в виде собственной ладони, что уперлась Хиллу в грудь и крепко держит. Капитан возмущенно сводит брови, дергает сокомандника на себя и тот, не выдержав и ойкнув, валится прямо на полуголого Хилла, который тут же начинает целовать его шею и нырять ладонями под футболку. —Нет, я не хочу, Скотт, —Алан пытается вырваться, из-за чего Хиллу приходится остановиться и посмотреть на него. Бредли весь сжимается, а в уголках глаз все еще держатся скопившиеся влажные капли. —Да ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? —Алан шепчет «отпусти меня», но хватка становится лишь сильнее, —Алан, —Бредли в ответ лишь хрипло вздыхает, пытаясь отстраниться подальше, —ты знал, что так будет, я с самого начала не собирался быть с вами до конца, —Алан бросает на него уничтожающий взгляд и Скотт вздрагивает под гневом этих безумно красивых, но таких печальных глаз. —Ты мог с самого начала сказать мне «нет», —обвиняет его Бредли, —в конце концов, я был готов к тому, что мне придется жить с тобой в одной комнате и чувствовать все это, —Скотт проводит ладонью по заалевшей от обиды щеке, но от Алан уходит от прикосновения, —в конце концов, ты был первым, кто переступил черту, я не просил тебя об этом. Алан помнит этот день так, словно это было вчера. Злой, раздраженный поражением Скотт и не менее убитый он сам. Два совершенно взбешенных парня, одна душная комната и неосторожные слова в стиле «я так и знал, что мы проиграем». Алан так бесился, что забыл и о глазах, и о напульснике. Скотт увидел все. Его гетерохромию и уродливый поперечный шрам на запястье. Сказать, что Скотт был в шоке, не сказать ничего. Алан не понял в какой момент, но это произошло. Его оголенное запястье, про шрам на котором никто не знал, потому что никто никогда не разглядывал его руки, тяжелая ладонь Хилла и осторожное прикосновение к светлой линии, что затянулась давно, но уже никогда не сольется с естественным цветом кожи. Тогда они впервые занялись сексом. Просто так. Просто потому, что были злы, потому что были раздражены и потому, что Скотт назвал его «привлекательным». Алан не помнит в какой момент, но, когда все восхищались игрой Лукашенко и его дальней подачей, его сердце заходилось только при одном взгляде на Хилла, полностью отдающего себя игре. Их совместные тренировки с Батлерами, с остальной командой. Алан никогда не думал, что его мысли, помимо хоккея и барабанов, может украсть кто-то еще. Кто-то столь неординарный, столь грубый и неоднозначный. Кто-то, кто так легко вошел в его жизни и с таким холодом разбил все надежды одним холодным вечером. Лежа в постели, вырисовывая на плече Бредли какие-то незамысловатые узоры, Хилл признался, что планирует покинуть команду в скором времени. Не передать словами, какую боль он тогда причинил ему. Алан спрашивает «почему?», но получает в ответ лишь короткий хмык. А после Даррен рассказывает ему, что Скотту предложили играть за другой клуб, на более профессиональном уровне. Алан знал. Знал, что это несерьезно для Скотта. Для него самого университетская команда не представляет какого-то шанса пробиться дальше, но самое обидное было то, что он дал ему надежду, а после растоптал ту, не щадя ничьи чувства. —Я был неправ. —Перестань, ты не умеешь признавать свои ошибки. —Я не хотел причинять тебе боль. —Ты делаешь это каждый раз, —у Алана хрипнет голос, но он продолжает, —каждый раз, флиртуя с девушками из группы поддержки, возвращаясь после вот таких вот встреч в нашу комнату, прикасаясь ко мне, прося сыграть этот ритм, который я ненавижу всем своим сердцем, таская меня на баскетбол с парнями, зная, что я не играю, рассматривая мои глаза, из-за которых я с ума схожу, ты каждый раз причиняешь мне невыносимую боль, я ненавижу тебя. —Прости, —в конце концов, Алан сдается и расслабляется в его руках. Даже после всех произнесенных слов, он не может по-настоящему возненавидеть его, —я знаю, как сильно нравлюсь тебе, но ты сам знаешь… —У нас разное мышление. —Именно, —Скотт улыбается, но это не та улыбка, от которой становится легче. Она, скорее, как очередной выстрел, —ты и сам прекрасно знаешь это. —Я всего лишь повторяю твои слова, —бурчит Бредли. —Знаешь, —вдруг вновь начинает Хилл, —однажды тебе придется смириться с этим. Когда я назначу его капитаном, когда пройдет моя прощальная вечеринка, когда я соберу свои вещи, а ты придешь в комнату и окажется, что все, что от меня осталось…—Скотт ведет ладонью по телу Алана вверх, останавливая в том месте, где сильно и гулко бьется сердце, —это твои растоптанные чувства. —Ты ужасен. —Позволь мне быть с тобой, пока я тут, —Алан просит его прекратить говорить такие вещи, но Скотт чуть приподнимается и целует сначала в щеку, затем ниже, проводя носом по тонкой шее, —обнимать тебя, целовать тебя, быть в тебе и с тобой, —Алан стонет, запрокидывая голову, стоит Скотту повалить его на кровать и нависнуть, устроившимся коленом между его ног надавить на промежность. —Что если…—Алан отстраняет Скотта от себя, тяжело дыша, —если я не смогу пережить твой уход? —с секунду Хилл молчит. —Тогда уходи вместе со мной, —просто отвечает он, вновь открывая себе обзор на разные глаза Бредли, —но только если правда поймешь, что тебе это поможет двигаться дальше одному. Сердце пропускает болезненный удар. —Мы не будем вместе… —Мы никогда не были вместе, Алан, —Скотт стаскивает с него штаны с трусами и футболку, —ты просто влюблен в меня, —Бредли поддевает итак сползающие боксеры капитана пальцами, окончательно стаскивая те, —а я не могу разделить эти чувства. —Зачем ты тогда спишь со мной? —Алан не хочет слышать ответа на свой вопрос. Ровно как и не хочет продолжать этот разговор. Потому что он знает ответ. —Потому что ты волшебный. Ты лучшее, что случалось со мной за эти пару лет. Ребята из команды стали мне практически родными, но ты…—Скотт проводит ладонью по тяжело дышащему Бредли, накрывая ею запястье в напульснике, —я хочу семью в будущем, —Алан тяжело сглатывает, чувствуя, как в груди застревает ком, —хочу детей, может двоих, хочу, чтобы моя жена приходила на мои игры, и я мог рассказывать всем о том, какой я счастливый, —капитан стирает покатившуюся соленую дорожку с щеки Бредли, —я также хочу счастья для тебя. —Тогда останься со мной, —в ответ отрицательный моток головой, —не обязательно ведь обрывать все связи, мы же можем общаться просто так… —Алан, —зовет он, —ты сам-то в это веришь? Алан не может передать словами, как ему больно разговаривать с ним. Он просит взять его сзади, потому что не хочет видеть его лица, и Скотт слушается. Пока он вдалбливается в его тело, Алан утыкается в подушку и рыдает от отчаяния, что пронизывает все естество изнутри. Когда все стало вот таким? Когда такие вещи, как поцелуи и секс перестали приносить удовольствие? Алану больно. Больно знать, что вскоре все это закончится. Знать, что однажды он посмотрит на него последний раз, улыбнется, хлопнет по плечу и произнесет это отвратительно-эгоистичное «удачи, друг». Скотт словно в бреду шепчет ему на ухо извинения, прося не плакать и вопрошая почему тот вообще рыдает. У Алана темнеет в глазах, когда Хилл проникает пальцами под его напульсник и снимает его, отбрасывая куда-то под кровать. Когда его ладонь, вместе с телом, приподнимается над кроватью и на ней оставляют любовный, осторожный поцелуй, полный нежности. Скотт все еще внутри, его толчки резкие и частые, как и его броски. Его техника на льду совершенно не отличается от техники секса. Он все такой же выносливый идиот, ломящийся вперед и только вперед. Но с Аланом он гораздо нежнее, чем со своими соперниками. Если Бредли начинает пихаться и просить остановиться, он останавливается. А потом доводит до оргазма и слез, застилающих глаза, за изменениями которых так нравится наблюдать Хиллу. Они не оставляют друг на друге засосов, потому что это признак влюбленных. А они не влюблены. Влюблен только Алан. Что творится в голове у Скотта непонятно. Ни Алану, ни кому либо из живущих на этой Земле. Они устанут за три захода, Скотт кончит в него на последний, но Алану даже возмущаться будет влом. Они уснут на его кровати, как это бывает обычно, а на утро, отрыв глаза под будильник в пять утра и оказавшись вжатым в теплое тело капитана, Бредли как обычно возненавидит себя и свои чувства. Он дождется, кода Скотт проснется, смотря на его беззаботное сонное лицо, а после утонет в утренних ласках и хрипловатом: «ты такой эротичный с утра». Скотт снова возьмет его, лениво и скорее для галочки, пока Алан будет скулить, что у него ломит спину и вообще все снизу покраснело и набухло из-за вчерашнего. Скотт заткнет его глубоким поцелуем, после чего отнесет в ванную и вымоет. Только вымоет, ничего больше, после чего оставит Алана на самого себя, соберет им обоим баулы, принесет чистую сухую одежду, после чего, когда Алан выйдет, притянет к себе и вовлечет в поцелуй, который может означать все, что угодно. После чего они выйдут в коридор и будут делать вид, что этой ночью они не занимались страстным сексом. Алан вновь опустит челку, наденет напульсник, вернет своему лицу меланхоличное выражение и целый грядущий день будет смотреть своему капитану в спину, вспоминая прошедшую ночь с тяжелым грузом на сердце, считая дни и минуты, когда их языки сплетутся в последний раз и заранее ощущая пустоту, которую Хилл оставит после себя в его итак потрескавшемся сердце. Алан каждый день будет надеяться, что однажды он проснется с лютой ненавистью в сердце к Скотту Хиллу, но правда всегда останется таковой: так, как капитана, Алан больше никогда никого не полюбит.