следы страха

Синяки от слишком жадных пальцев на шее, отпечатки ран на ключицах, покрасневшие следы, цепочкой опоясывающие лодыжки. Осаму прогибается в спине и смотрит из под ресниц, знает - томно и чертовски возбуждающе. Сладкий стон, место которому разве что в каком-то профессионально поставленном порно, становится ему наградой и наказанием одновременно. Сперма, засосы, зудящие укусы - тоже. Они заставляют его чувствовать себя и самой последней дрянью на свете, и кем-то нужным. Может, даже чуточку любимым, как те люди, которых любят просто за то, что они есть. Не за отличные оценки, аппетитную задницу или послушное поведение, а за, собственно, существование. Звучит абсурдно, Осаму знает, но подобное и правда где-то практикуется, пусть в нынешнее время оно и кажется гораздо извращеннее всех садо-мазохистских игр. В обжигающей воде, доставляющей хоть и смешную, но боль в качестве наказания, Дадзай разглядывает свое грязное тело. От посеревших шрамов, полосами украшающих кожу, и следов недавних игр, он приходит в восторг и от улыбки удержаться никак не может. Жалкое тело заслужило наказание, даже если оно столь мало. Лучше бы расковырять грудную клетку. Оставить рваные раны на спине - от плеч до копчика, глубокие, кровоточащие. Разбить к черту черепную коробку, чтобы мысли и голос, ночами не дающий ему заснуть, наконец растворились в застывшем мареве мертвого мира. Но Осаму Дадзай - человек, и человеческая слабость в виде страха ему не чужда. Временами, конечно, становилось интересно, насколько далеко он способен зайти в своей ненависти к собственному ничтожному я. Мог ли Осаму зайти дальше сочащейся кровью кожи, расплывшихся багрово-желтоватых синяков, полукругов ожогов? Хватило бы ему выдержки и смелости, чтобы сполна наказать себя, неидеального и чертовски мерзкого, не способного на любовь, на успех, на жизнь? Закрывая глаза, Осаму издавна мечтал о подобном. Еще лучше бы - умереть, исчезнуть, прекратить... Дадзай давит ладонями на виски, подтягивает колени к груди, прячется от вида худых отвратительных конечностей, покрытых следами страха жизни. Голос напоминает о своем существовании. Осаму знает. Осаму помнит все - полуночные разговоры, появление новых ран в мутном отражении зеркала, пьяные крики и угрозы убийства, слова, приносящие больше боли, чем удары от того же человека. Осаму хочет плакать от бессилия, потому что жизнь продолжает раз за разом пережевывать его и выплевывать, насмешливо скаля зубы вслед. Взгляды прикованы к спине парня, но вместе с тем никому нет до него дела, он владеет этой информацией с детства, но пользоваться ей так и не научился - какое большое упущение, на самом деле. Ему бы впитать эти слова, которые ему повторяли с рождения, но нет, поп-культура взрастила в нем тупую надежду на лучшую жизнь, ложное знание того, что его реальность не нормальна. С детьми ведь нельзя так обращаться, разве нет? Но всем ведь не до того. Слез давно уже нет. Из груди вырывается разве что хриплое дыхание и сухие всхлипывания, из-за которых становится паршивее. Кафель падает на него осколками, просторная ванная сужается, вода кажется нестерпимо горячей, а когда Осаму открывает глаза, перед его взором лишь собственное отражение - потерянное, заплаканное лицо парня, потерявшегося в собственных играх. Дадзай не ведал, что в его жизни правда, а что нет. Он никак не мог удостовериться в реальности многих вещей. Есть, конечно, парочка, обладающая физической оболочкой, однако до того они низменны, что и говорить нет желания. Что он придумал? Что имело место быть? Все травмы, все бросившие его люди, все слова и удары - они правдивы? Или Осаму, в погоне за вниманием, придумал их и убедил даже себя в их существовании? Мог ли он утверждать, что знает хоть что-то, говорить о чем-то со стопроцентной уверенностью? Голос досаждающе болтал на границе сознания, добавляя топлива в костер сомнений, но у Осаму не было ни шанса доказать что-либо. Голос хохочет громко и насмешливо спрашивает - а в чем тогда смысл? Дадзай не знал. Он мог сейчас нырнуть с головой под воду и задержать дыхание, чтобы под утро проснувшийся партнер обнаружил в ванной застывшее вспухшее тело, которое он трахал еще вчера. Он мог смахнуть со лба мокрую челку, одеться и отправиться на поиски приключений в ночном городе - бутылка виски, обольстительная улыбка, раздающиеся в висках биты и виляющие бедра какой-нибудь девчонки, привлекающие взгляд. Он мог завалиться в квартиру к одному из бесконечного списка приятелей и напиться от души, забывая обо всей дряни, что происходила в его жизни. Мог позвонить бывшей и манипулировать с помощью слов о любви, мог до утра думать о смысле бытия, крутя в голове строки Камю, Ясперса и Хайдеггера, мог открыть заметки, черкая и исправляя панические мысли, посещающие его во время истерик или как называется та хрень, когда в голове пульсирует одна мысль о суициде, а боязнь перед окружающим миром закрывает глаза пеленой и выбивает весь воздух из груди. Иногда даже сделать вдох - это чересчур трудно. Кто-то пытался стать побогаче, кто-то искал удовольствие в перепихонах на раз, кто-то был относительно нормальным, со стабильной работой и детками, смотрящими на своего родителя как на дерьмо, потому что все уже давно не модно, а кто-то устойчивостью в жизни похвастаться не мог. Личин было до тошноты много, людей - тоже, их можно было разделить на типы по Майерс-Бриггс, соционике Гуленко или просто по принципу насколько человек душнила, но одно оставалось неизменным - да кому это вообще сдалось? Психоаналитикам и подросткам, пытающимся понять себя, ведь на психологов старшее поколение поставило табу? Будто это интересовало Осаму. Блевать тянуло от каждого одинаково, так что какая разница, кто там имеет склонность к абьюзу в отношениях, а кто удобно подставляет вторую щеку и заодно - глотку. Дадзай делает глубокий вдох, добавляет горячей воды и растягивается в ванной, ощущая, как приятно в натруженных мышцах разливается тепло. И правда, какое ему дело, кто воссоздает в отношениях нездоровую модель собственной семьи, падает по социальной лестнице из-за синдрома самозванца, примеряет на себя личности каждого понравившегося персонажа, будь то леди Димитреску, Аякс из Снежной или сошедший с ума на последних страницах Иван Карамазов - это серьезно последнее, что должно волновать человека, который наказывает себя сексом и желает умереть во сне, ведь на осознанное самоубийство сил не хватает. К черту, конечно, к черту, но временами становилось невыносимо тоскливо. Душа жаждала чего-то неопределенного - высокого, религиозного, чувственного, не отсоса на заднем сидении такси, не пьяных любовных признаний в приступе боязни остаться одному, без своего личного маяка с синдромом спасателя, не то пошлое и грязное, что окружало их каждый день, а... а чего, собственно? Отпущения грехов в церкви, где миленькие мальчики давно уже используются совсем не только в хорах? Прощения от людей, в глазах которых Осаму когда-то искал одобрения и признания? Чистых отношений? Дадзай был грязным. Он понимал это, принимал и старался осквернить тело лишь сильнее - поцелуями незнакомых губ, полосами, оставленными бритвенными лезвиями, следами от ненасытных рук. Умирая в момент наслаждения, умирая темной ночью со смолистыми мыслями и смешливым голосом в голове, умирая каждую секунду каждой из своих жизней, где он играл различные роли - паяца-творца, неудачливого самоубийцу, праведного грешника с окровавленными руками, которыми он творит христовы чудеса. Омывать ступни не имело смысла, ждать того, кто приходит за Иоанном - тоже, потому что Дадзай был бы признан противоречивее кариотского нищего, отправляющего на смерть своей верой. Спустя пару десятков минут Осаму вылезает из ванны, оставляя мокрые следы, сушит волосы и выходит из комнаты, после чего ныряет в постель, тут же прижимаясь к теплому боку. Такие люди-однодневки и обезличенные квартиры его никогда не предадут, ведь для предательства нужно пробраться глубоко-глубоко в сердце, а этим партнерам от него нужно лишь тело - на деле, это единственный островок безмятежности среди океана страха привязаться и после остаться брошенным с ложными надеждами. Играть в норму Осаму Дадзай умеет безупречно, даже когда на месте души одни искрошенные в пыль осколки.