десятый уровень

С того дня время шло как-то по-другому. Ненормально. Быстро. Дни сменялись ночами, а те — очередными восходами солнца, и Ремингтон и Эмерсон, проверяя, неосознанно испытывая друг друга, стали своеобразным дуэтом, который всегда и везде держался рядом. Даже сами не поняли, как, но факт есть факт. Прикрывали друг другу спины, защищали в той или иной степени — всё делали лишь ради друг друга. Не сказать, что они были друзьями… По крайней мере, Реми сам не понимал, кто они. Просто соседи, вынужденные существовать в таких условиях? Что-то больше? Эмерсон не давал ответа на этот вопрос, да и Рем не спрашивал вслух. Его, в целом, устраивало то, что между ними было, и Барретта, кажется, тоже. Больше и не надо. А Эмерсон, тем временем, всё ещё не доверял парню на все сто, но хоть в чём-то был уверен: Ремингтон, бешеный, безумный, у которого периодически срывает башню, готов помочь. Он за него, он такой же изгой, как и сам Эмерсон. Это своеобразный плюс, ведь, в случае чего, ему просто некуда перебежать. Ну и он сам неслабо помогал новенькому, так что, если вдруг что-то случится, будет чем шантажировать. Да и в целом… Ремингтон ни разу не умный, не смышлёный, и всё, что он умел делать хорошо — агрессировать на других и изредка размахивать кулаками, не больше и не меньше, однако что-то в этом парне было. Не сказать, что Эмерсон к нему сильно уж тянулся, нет, он прожил бы и без него, конечно же, но… Барретт предпочитал об этом не думать. Они перестали различать дни и недели, иногда ориентируясь во времени лишь по урокам или по сеансам у психотерапевтки. Для них было не особо важно, какой сейчас день, месяц, год — главное, что им удавалось открывать глаза каждое утро, что холодный рассвет наступал вновь и вновь. Это давало понять, что они ещё живы. Эмерсон периодически добывал им двоим сигареты, когда в старой пачке всё закончилось, помогал на уроках и подсказывал, что нужно говорить Костелло в тех или иных случаях и как себя вести; Ремингтон агрессивно-словесно отбивал выпады в их сторону, всё же пытаясь держать себя в руках и не накидываясь на других. Стал своеобразной охраной только для них двоих. Они всё ещё презирали друг друга временами, ругались, дерзили, насмехались, едва ли не дрались, но как-то всё возвращалось на круги своя. Раз за разом. Оба ненавидели это, ненавидели порой друг друга и самих себя, но таковы реалии — у них никогда в жизни не получилось бы стать идеальной «командой», сойтись во всех отношениях. Ремингтон в целом удивлялся, как им удалось не перегрызть друг другу глотки за это время. Он, пусть и нехотя, но признавал то, что часто — а вместе с тем и глупо — злился на несущественные мелочи, в частности на те, которые делал Барретт; Эмерсон, в свою очередь, порой необоснованно придирался к чему-то, из-за чего Реми и злился. И так по кругу, нескончаемому кругу, но… Лучше так, чем в одиночестве или с такими, как Бирсак, так? Ну и, если они не цеплялись, то всё было вполне даже хорошо — мирное существование становилось обычным делом. По правде говоря, Ремингтон больше испытывал к нему некую очень странную симпатию, чем ненависть, но не готов в этом признаться ни себе, ни, тем более, Барретту. Эмерсону тоже порой хотелось придушить соседа ночью подушкой, но что-то останавливало. Сам не знал, что. Наказания он не боялся, нисколько, потому что знал, что сможет выкрутиться — останавливало что-то другое. Никак не страх. Миссис Бринк всё-таки оказалась права тогда. Что-то да получилось. Хорошее ли? Спорный вопрос. Противоречивый дуэт, ставший реальностью. Это определённо то, чего Ремингтон в своей жизни никак не ожидал. Эмерсон в очередной раз разбудил соседа ранним утром, минут за пять до общего подъёма — их своеобразный обычай, чтобы не пугаться и подскакивать на кровати от громких стуков в двери. Ремингтон и без того спал плохо из-за нескончаемых кошмаров, и просыпаться от подобного шума — себе дороже, ещё больше бы сказалось на его пожизненно нестабильном состоянии. Он ненавидел просыпаться так рано, но мысленно благодарил Эмерсона за то, что тот не наплевал на него. Не на все сто, по крайней мере. Тот, конечно, знал о всех проблемах, разумеется, даже до того, как Реми обмолвился с ним подобным откровением — хватало ума, чтобы понять всё с первого взгляда. Эмерсон знает всё и всегда. — Утренний перекур? — предложил Барретт, вытянув две спрятанные сигареты с зажигалкой. Ремингтон, который успел на себя натянуть одни лишь штаны, пожал плечами и взял одну сигарету, с удовольствием затягиваясь. Дым бил по сонному мозгу, постепенно помогая проснуться. — Как спалось? — Так же, — буркнул Рем в ответ. — Я не знаю, что мне уже делать со всей этой хуйнёй. Не хочу спать из-за этого. Эмерсон затянулся и задержал в себе дым на чуть дольше, чем обычно — просто чтобы быстрее прийти в себя — а, выдыхая, заговорил: — Понимаю. Можешь, конечно, попробовать не спать, но… — Надолго это не сработает, да? — Вроде того, — кивнул длинноволосый. — Долго так «сбегать» не сможешь. С ума сойдёшь ещё быстрее. — Да куда уже… — Здесь нет ничего невозможного. И как же верно это было подмечено. — Что у нас сегодня? — Ремингтон попытался хоть как-то развеять тишину, потому что это неловкое молчание, повисшее на пару мгновений, стесняло его. Всё ещё не привык затыкаться или позволять мозгу много думать. Для него это было банально вредно, потому что иначе он загонял самого себя в ещё более глубокую яму. В «свободные времена» ему помогала музыка или подслушивание разговоров других; да что угодно, лишь бы не слышать собственные отвратительные мысли, после которых хотелось помыться. — Понятия не имею. — Эмерсон пожал плечами в подтверждение своего незнания. — Костелло сегодня нет точно. Значит, ничего интересного. Ремингтон выдохнул. Не сказать, что с облегчением, но сегодня хоть ему не будут садиться на мозги и давить на них в попытках «исправить» и «докопаться до истины проблемы». Или просто докапываться. Просто очередной день среди таких же моральных уродов, как и он сам, и даже хуже, которых придётся терпеть весь чёртов день. Лейт уже почти привык. «Почти» потому что агрессию в их отношении никто не отменял просто за то, что они существуют и смотрят в его сторону, находятся в одном помещении с ним и дышат одним с ним воздухом. Хотя были и плюсы — смотря на них, у Реми слегка повышалась самооценка. Понимал, что с ним всё не настолько плохо, как ему всегда пытались внушить. Ну и тот факт, что Эмерсон был рядом с ним, тоже помогал ему справляться и не бросаться на всех подряд, опускаясь до их уровня. И ещё ему льстило то, что Барретт, не общающийся ни с кем и презирающий всех в классе, пусть и отчасти вынужденно, выбрал его в качестве своего спутника-друга-неважно-кого. — Через сколько урок? — снова нарушил тишину Рем, открывая окно пошире и, дрогнув от холода, выбросив окурок на улицу. Открыл комод с вещами, и, пока Эмерсон неспешно докуривал, стал одеваться. — Через пятнадцать минут, — последовал ответ соседа. Он тоже выбросил сигарету, закрыл окно и повторил действия соседа: открыл комод, нашёл нужную одежду, стал натягивать её не себя. Медленно, но зато выглядел аккуратно, насколько это здесь было возможно. Ремингтону было плевать: он что в школу одевался так, будто не стирал и не гладил вещи с момента их покупки (или, как шептались некоторые о нём, находки на помойке), что и тут не собирался как-то меняться. Это такая же школа, только с элементами тюрьмы и психбольницы, так что смысл тут выряжаться? В этом плане он не понимал Эмерсона. Хотелось отпустить какую-нибудь колкость по поводу его внешнего вида, но всё-таки не решался. То ли из-за какого-то страха, то ли из-за нежелания портить отношения с ним. Впрочем, это тоже можно было отнести к первому пункту. Пока Эмерсон старательно застёгивал пуговицы и приводил себя в порядок, уже готовый взъерошенный Реми сидел на кровати, прислонившись к стене спиной, осматривал комнату раз, наверное, уже в сотый. Он изучил её вдоль и поперёк, даже, кажется, выучил некоторые надписи на стене напротив, где была «сторона Эмерсона». Стало даже интересно, что именно доводило его до состояния, что ему приходилось аж «разговаривать со стенами» таким образом, и в порыве каких эмоций он это писал. Интересно увидеть, как именно выцарапывал на старых обоях бессвязные слова и предложения: выводил ли каждую букву или по принципу «похер, как это будет выглядеть»? Вроде аккуратный, но эмоции делают с людьми страшные вещи. Особенно с теми, кто не умеет ими управлять. Или делает это из последних сил. Эмерсон, как казалось Ремингтону, был из второго разряда. Взгляд Лейта задержался на альбоме, лежавшем на кровати. Он никогда не видел рисунков соседа, и также не видел, чтобы Барретт с ним расставался. Если и расставался, то оставлял в комнате, когда её запирают. Что же там такого? Помимо рисунков ещё и какие-то личные переживания? Честно говоря, по Эмерсону не скажешь, чтобы он о чём-то переживал. Какие-то мысли, которые лучше никому не видеть? Так много вопросов... — Пойдём. Ремингтон дёрнулся от неожиданности — слишком ушёл в себя и успел забыть, что он тут не один, и пора, наконец, топать в класс, учиться черти чему и терпеть черти кого. Обычное дело, но порядком надоевшее. Он уже был сыт по горло всякими Бирсаками, Оливерами и так далее, и удивлялся хладнокровности своего товарища по несчастью. Или терпению, может смирению — не знал, что из этого было у Эмерсона. Лейт встал, взяв учебник и тетрадь с ручкой, сосед подхватил свой альбом и карандаш и они покинули комнату. Самое безопасное место осталось позади, и теперь им предстоял недолгий путь по коридору, сквозь кучки ненормальных учеников, к своей «каторге». Иначе просто не назвать. Они не разговаривали, пока шли. А о чём тут можно было говорить? Жаловаться, что вы заперты в этой клетке с животными; что предстоит снова сидеть несколько часов, пытаясь сосредоточиться и что-то учить; что предстоит снова терпеть это всё? Бесполезно, глупо, неинтересно. А заниматься обсуждением других учеников — то же самое, что обсуждать коровьи лепёшки. «УО-10» уже был полон людей. Невыспавшихся, злых на весь белый свет — в целом, таких же, как и всегда. Только было одно «но». Шайки Бирсака нигде не было. «Тем лучше». Хоть это и было удивительно, но Рем смог выдохнуть. Может, хоть в чём-то ему повезло сегодня. Парни заняли свои места в ожидании учителя. Эмерсон рисовал, а Ремингтон старался не уснуть, и поэтому продолжал рассматривать всё вокруг, задерживая свой взгляд на Барретте с некоторой периодичностью. Что-то тянуло к нему, Лейт не мог понять, что же, но и особо не сопротивлялся себе. Точнее, не мог. Или всё-таки не хотел... С прозвеневшим звонком в класс вошла старенькая учительница с учебником и методичками, а следом за ней проскользнул на своё место Сайкс. Ремингтон проводил его взглядом, в то время как тот шёл и будто никого не видел — опустил голову в пол, прижал к себе книжки, как какая-то замухрышка, а не член «банды» Энди и его правая рука по совместительству. К слову, никто из «высшей лиги» не пришёл, что сильно удивило Реми, но особого значения он этому не придал. Отвернулся сразу, как Оливер сел за свою парту, и уставился на доску, бросая редкие взгляды на равнодушного к происходящему Эмерсона, что-то выводившего в своём альбоме. Он, кажется, и вовсе странностей не заметил. Хотя, учитывая то, что парень здесь не первый месяц, можно понять его наплевательское отношение ко всему. «Мне бы такому похуизму научиться». Начался урок, и Лейт снова с головой погрузился в себя. Единственное, от чего и кого ему не сбежать никогда.

* * *

Только закончились первые три занятия, а Рем уже готов был рвать и метать. Идиоты, окружавшие идиоты бесили, хотелось избить до полусмерти каждого, кто открывал свой рот, но он чудом держался. Наконец, можно было пойти на завтрак. Правда, есть не хотелось от слова совсем, как и его соседу, поэтому они предпочли остаться в классе с парой других учеников и под охраной двух сотрудников учебного заведения, стоявших снаружи у самой двери. Эмерсон продолжал рисовать, периодически они о чём-то разговаривали негромко — не особо хотелось, чтобы кто-то слышал всё, о чём они говорят. Мало ли, какие тут крысы есть — за сигарету мать родную продадут. Ну, справедливости ради, Рем бы свою тоже продал, будь у него возможность. Он не считал своей матерью того человека, который отыгрывался на нём всю жизнь из-за дерьма в своей личной жизни. Который сдал его сюда вместо того, чтобы попытаться понять и помочь хоть чем-то. Так что ему было всё равно, что с ней сейчас и что с ней будет. Лейт пообещал себе, что, если выберется отсюда нормальным человеком (как же иронично слышать от него что-то о «нормальности»), то никогда не вернётся домой. Сделает всё, чтобы убраться подальше, и чтобы его не нашли. Плевать, куда и как, но не обратно. — Слушай, — заговорил Эмерсон, в который раз выдернув Ремингтона из своих мыслей, останавливая его гнев и желание кого-нибудь или что-нибудь побить. Парень повернулся к соседу. — У меня к тебе есть один разговор... Реми озадаченно выгнул бровь. Бегло оглянул Барретта: тот сильнее вцепился в карандаш. И тряслась нога. — По поводу? — поинтересовался Лейт. Что-что, а интриговать Эми умел, и Ремингтону прям не терпелось узнать, с чего вдруг и по какой причине им надо поговорить. И о чём. — Не здесь, — уточнил длинноволосый, повернув голову и смотря своим холодным, пронзающим душу взглядом на парня, у которого в глазах читалось сильнейшее любопытство. Эмерсон едва сдержал усмешку — как же легко привлечь его внимание. «Агрессивный, но будто малое дитя». — После занятий обсудим. Здесь слишком много... — Да понял, понял, — отмахнулся Реми. — А что... — Эй, пидорки! Лейт только хотел спросить, что именно они хотя бы примерно будут обсуждать, но именно сейчас Бирсак явился в класс со своей компанией. Все взгляды, само собой, обратились на них, и всё остальное отошло на второй план. «Сколько лет, сколько зим, блять». В Ремингтоне снова закипала злость. Энди даже стараться не приходилось, чтобы пробудить в нём эмоции, которые он постоянно старается давить в себе, лишь бы из этого места не угодить в тюрьму. Эмерсон же поменялся в лице. Снова пустой, холодный взгляд; снова ничего, кроме безразличия. Пугающего безразличия. Оливер, как и следовало ожидать, тут же нарисовался рядом с Бирсаком. И правда британская шавка. Хвостик, точнее. Компания остановилась у соседствующих парт Ремингтона и Эмерсона. — Ну, чего молчим? Как дела, заднеприводные наши? — Энди упёрся руками в парту Лейта и пристально смотрел на него, но без привычной саркастичной улыбки, которая обычно следовала за подобными высказываниями. Ремингтон не пошевелился. — Что язык-то в жопу засунули, м? — Тебе что сейчас надо, Бирсак? — отозвался Эмерсон, привлекая внимания к себе, видя, что ещё чуть-чуть, и Реми не сдержится. Он знал, что если тот молчал и никак не реагировал на выпады в свою сторону, то это значило только одно — парень на грани. — Глаз залечил, смотрю? — О, он здоровее некуда, — ответил Энди, выпрямившись во весь свой огромный рост. Он, наконец, оставил Реми в покое, но подошёл уже к его парте. — Вот пришёл поговорить с тем, кто мне его, блять, повредил. — О том, какой ты несчастный? Без глаза я бы тебя не оставил, к сожалению, это просто соль, — продолжал диалог Барретт, пусть и с неохотой. Он прекрасно знал, что с таким подобием человека разговаривать — трата времени. Самая бесполезная в жизни. — Будь добр, отъебись. У меня нет настроения с тобой разговаривать. — Нет настроения? Бе-е-едненький, — славащо протянул Бирсак, состроив грустную физиономию. — Нет настроения у него! А почему это, дорогой? Эмерсон потихоньку начинал раздражаться, но уверенно скрывал свои чувства. Для этого чучела одно удовольствие — видеть, как он выводит кого-то на эмоции, и тут не надо быть гением, чтобы понять это с первой встречи с ним. — Что тебе надо? — в открытую спросил художник, посмотрев долговязому прямо в глаза, надеясь, что его пронзающий взгляд всё-таки подействует. Не подействовал. — Узнать, почему у тебя настроения нет, что же ещё? — манерно проговорил Энди, наклонившись. Его взгляд упал на открытый альбом с чем-то недорисованным. Не раздумывая, он резко выхватил его и принялся рассматривать. Эмерсон даже вдохнуть не успел. Реми заметил, как тот за секунду побелел — то ли от злости, то ли от какого-то испуга — глаза широко распахнулись, и, будто ошпаренный, поднялся со своего места. — Так-так, посмотрим... — с наигранной задумчивостью бубнил Энди, перелистывая страницы. — Каракули рисовать настроение, значит, есть... — Верни. — тон Эмерсона прозвучал неестественно низко и твёрдо даже для него. — Быстро. Верни. Рем сглотнул и перевёл взгляд на Бирсака, медленно вставая из-за парты, чтобы не обратить внимание на себя. — А это что у нас? — Энди подошёл к Оливеру, показывая ему страницу в альбоме, но другие так же столпились сзади, чтобы увидеть, что на ней. Послышались смешки. У Эмерсона задёргался глаз от выжигающей ненависти ко всему живому внутри. Он понял, какую страницу открыл Бирсак. — «Ремингтона. Не. Трогать»? — Энди не сдержал усмешки, а Сайкс в открытую засмеялся. Так громко, что, казалось, он делал это неискренне. Хотя, не казалось, а так и было, лишь бы угодить своей главной собаке в стае. «Актёр хренов». — Так вы реально пидорки! — Бирсак оглянул их двоих всё с той же надменной усмешкой. — Тебе человеческим языком сказали, — вмешался Реми, заводясь всё больше, — Вернул ему альбом. Иначе... — Иначе что? — заулыбался Энди. — Заплачешь? Послышался хруст страницы, бумага полетела на пол. Бирсак вырвал её из альбома. Лейт окончательно сорвался с цепи. Едва не опрокинув парту, он через секунду оказался у самого лица Энди. Ещё секунда — удар. И теперь первым получил не Реми. Он попытался выдрать альбом из его рук, но Энди оклемался от удара быстрее, чем ожидалось. Бирсак ударил им же Ремингтона по лицу, заставив того машинально отвернуть голову и схватиться за горящую от боли щеку. — Защитничек, блять, — выплюнул долговязый, но только он закончил, как, наконец, сдвинулся с места Эмерсон. Однако с ним разобрались ещё быстрее: двое быстро протиснулись через дравшихся и схватили его за обе руки. А он, к сожалению, не обладал такой физической силой, чтобы выбраться. — Отдай ёбанный альбом! — Барретт повысил голос, хоть и понимая, что таким образом до парня не достучаться. Тому было плевать, он будто не слышал. Снова хруст. Полетело больше страниц. И теперь уже Ремингтон контролировать себя не собирался. Он влетел в Бирсака, повалив того на пол. Тот рефлекторно отпустил альбом, позволив ему упасть неподалёку. Лейт воспользовался тем, что Энди не успел среагировать из-за неожиданности. В первый удар по смазливому лицу он вложил всю силу и ярость, которые так и рвались на свободу. Последующие удары, так-то, не были менее сильными. Удар. Ещё один. Он не замечал, как на костяшках появилась кровь. Своя, чужая — неважно. Ещё удар. И ещё. Нос, челюсть, бровь, голова — бил куда придётся, сам не замечал. Главное, что он чувствовал, как разливалась чужая кровь на его руках, как ныли руки от бесконечных ударов, как внутри него разливалось нечто безумное, что он окончательно перестал контролировать. Взгляд Ремингтона был мутным, как будто сам не понимал, что делает, но на деле ему было только в радость наконец отомстить за всё, что эта долговязая крыса успела сделать. От шока из-за происходящего товарищи Энди не сразу спохватились, но, наконец, отпустили Эмерсона и пытались оттащить обезумевшего Ремингтона от их лидера. Им удалось это не сразу, хоть и Реми был худощав и слаб, в сравнении с ними, но в него будто вселился сам Дьявол, давший ему сил. Лейт сопротивлялся, продолжал кое-как бить дальше, отмахивался ногами, но всё же вскоре сам оказался прижатым на полу. Он едва не задохнулся, когда чья-то рука ударила в живот. После второго удара он закашлял и, наконец, начал понимать, кто и что с ним делает. Наносить удары ему принялся Оливер. Грязная шавка, сделающая всё ради своего хозяина. Правда, и хозяин надолго в стороне не остался. Он жестом приказал Сайксу отойти, и, вытирая кровь с лица, навис над быстро дышавшим Лейтом, что пытался захватить ртом как можно больше воздуха. Эмерсон, сглотнув и спрятав все эмоции под маской холодности, шагнул в их сторону, но сразу был остановлен Оливером, и уж из его хватки у него точно не было шансов выбраться. Барретту было противно слушать чужое рваное дыхание, ощущать чужие руки, подхватившие его под локти. Тут же захотелось в душ, дабы смыть с себя этот позор. — Какая же ты, блять, шваль, — выплюнул вместе с кровью Бирсак Ремингтону в лицо, отчего тот неосознанно поморщился. Ладонь Энди опустилась на бледную шею парня, крепко обхватила, и, хмыкнув, он приподнял его голову и с силой ударил об пол. Раз. Два. Три. Ремингтон чувствовал, как голова становилась будто пустой. Перед глазами — муть и какие-то многочисленные чёрные точки. Звуки, казалось, были где-то далеко. Тело предательски слабело. Он ощутил себя тряпичной куклой, на которой отыгрывался нерадивый ребёнок. — Бирсак! — Реми услышал чей-то незнакомый голос откуда-то далеко, и через пару мгновений он, наконец, перестал ощущать удары, но теперь по голове разливалась несравнимая ни с чем боль. Кажется, его даже отпустили на несколько секунд. Он слышал чью-то речь, но не понимал, о чём именно говорили голоса. Кто-то орал, кто-то что-то быстро приказывал, кто-то снова подхватил его и куда-то тащил. Он едва переставлял ноги и не понимал, что происходит в принципе, но и сопротивляться не мог. Ему хватило сил только в последний раз обернуться на Эмерсона, который провожал его своим холодным взглядом. Но, кажется, в зелёных глазах он смог разглядеть шок. Прозвенел звонок. Стало необычайно тихо. Ремингтона, Энди и его компании не было в классе. Остались только парочка напуганных учеников. И Эмерсон, на полу рядом с которым лежал его порванный альбом.

* * *

— Где он сейчас? В кабинете воцарилась напряжённая тишина. Если прислушаться, то единственное, что можно было услышать — шумное дыхание двух людей, и только изредка прослеживалась негромкая речь. Говорить о чём-либо не вполголоса здесь — слишком опасная затея. Эмерсон быстро и нервно курил, выдыхая в открытое настежь окно, совсем не ощущая холода. Миссис Бринк же периодически подрагивала и укутывалась в своё большое пальто. Она боялась говорить ему правду. Боялась его реакции. Нет, он, конечно, ничего бы ей не сделал — слишком воспитанный в этом плане, да и отношения у них были ближе к родительским. Она боялась, что он что-то может сделать с другими. Или с собой. Мария не настолько хорошо знала его, чтобы предсказать его реакцию. — Мария. Женщина громко вздохнула от твёрдого мальчишеского тона. Поняла, что он от неё не отстанет. Или выяснит сам, а от этого могут быть последствия серьёзней. — В «карцере». Бирсак тоже, но в отдельном. Барретт молчал. Голова опустилась, он продолжил быстро докуривать сигарету. Не потому что спешил куда-то, а из-за нахлынувших эмоций. — Насколько надолго? — Три дня минимум. Снова молчание. Марии это не нравилось так же, как и не нравилось состояние Эмерсона. Только недавно она увидела изменения в нём в какую-никакую, но лучшую сторону, и сейчас... Казалось, словно он вот-вот взорвётся. Его можно было назвать ходячей взрывчаткой. Она поняла, в какое состояние он возвращался. Или уже вернулся. Ни то, ни другое не радовало. — Понял, — единственное, что смог выдавить из себя парень, выбросив сигарету из окна. Он быстро направился к выходу, и, едва успев перешагнуть порог, хлопнул дверью, чем заставил женщину дёрнуться. Рвано вздохнув, она закрыла окно и сняла с себя пальто. Медленно села на свой стул, и молча смотрела на дверь, как будто ждала, что она откроется снова. Но, на самом деле, она ждала того, что может последовать дальше, за этой дверью. И от одной мысли у неё пробегали мурашки, как если бы с её ребёнком что-то случилось. Мария не хотела об этом думать, но этот мальчишка вынуждал её снова достать из ящика успокоительные и как можно скорее принять их.