Суженный, ряженный, приди ко мне

Во рту у Олега вместо вкуса крови безысходность и отчаяние. Он вовсе не блефует, когда говорит ебаному трижды Вадику, что Сережа сюда не заявится. Сережа умный. Сережа находчивый. Сережа — это единственное, что есть у него, Волкова. Он цепляется за него своими когтями, с выдранными клочками шерсти, весь плюгавый, изломанный, едва шевелящийся. Он за Серегу жизнь готов отдать, не меньше. И тут уж хуй знает, чем Разумовский эту честь заслужил. У Олега ни гордости, — была бы, он не вернулся за Сергеем никогда, — ни любви к себе самому, ни черта нет. Он сейчас не о боли по всему телу тревожится, не о себе печется, это ему зачем? Фортуна всегда с ним, не подведет старая боевая подружка. Что-то внутри колышется, поднимает рой сомнений. Подведет. Она та еще сука. Не можешь ты всегда выигрывать. Обязательно нужно чем-то жертвовать. Но в этот раз, на кон ложится многое. Сейчас перед ним выбор, и он вполне очевиден. Из всех и вся он каждый раз неизменно выбирал Сережу. И с этим же он дойдет до самого конца. Вадим кому-то звонит, ставит пятихатку, потом над Олегом насмехается. Вновь. Стокгольмский синдром у тебя, Олежа. Так нельзя себя не уважать, чего же ты? Раньше зубы крошил, а сейчас обжился, прикипел душой к жизни гражданской. Растерял форму. Олег жмурится только, когда слышит затихающие шаги бывшего приятеля. Он всхлипывает, тонко, протяжно, воет, зовет Сережу. Ему бы сейчас к нему, увидеть хоть глазком, напоследок. Убьют же. А что он Серому сказал бы вообще? Какие слова стали бы последними? Волков думает, что тираду б обязательно развел о том, что Сереже сильным быть нужно, еще сильнее чем есть на деле, ведь один же останется. На себя только и полагаться, ни за что и никогда не отступать, не жалеть. Он бы Разумовского поцеловал, наверное. В лоб, на упокой души, собственно. Волков знает, что Сергей еще спать не ложился, тот его всегда дожидается. Морщится, кривит лицо свое в недовольстве, а потом в спальню утягивает, под одеяло, а то, холодно же, Олеж, тебе разве не холодно? Олег надеется, что Сережа его ошибок повторять не будет. Волкова смысла спасать нет, он обычный, расходный материал, таких тысячи, если не больше. А за Сережу нужно горой, ведь он такой один. Волков не лелеет трепетно надежду, топчет ее босыми ногами, заплевывает сгустками крови, чтоб исчезла, испарилась. Он верить не хочет, Серый такой глупости не сделает никогда. Не сделает ведь, правда? У Олега рана на спине по ощущениям точь-в-точь повторяет шрам у Разумовского на груди, и мужчине это кажется феноменальным. Потрясающим. Восхитительным. Они ведь связаны. Детскими клятвами, воспоминаниями, поцелуями сладко-горькими и рассветами на крышах Питера. Кольцами с принцессами по десять рублей из ларька, они еще пластиком воняли дико. С потрескавшейся кислотно-розовой краской и диснеевской девчушкой посередке. У Волкова была Мулан, а у Сережи — Белль. Да и глупости это все, не о том люди перед неминуемой кончиной думают, не о том, все не так. Он прислушивается к себе, ощущает мерзкую тянущую боль в плече, и ему бы в пору закричать. Только вот Олег не из таких. Он войны прошел, убийства, собственную, почти что, смерть. Ему не страшно вот это все, эта атмосфера. Тусклый свет, затхлый подвал, цепи-кольца-удавки. Блять, это точно пыточная, а не рай для БДСМ утех? Олегу, в принципе, похуй, он похуже видел, знает каково это — действительно страдать. И вот то, что с ним сейчас происходит, сравнить с пятью пулями в грудину нельзя. То пыткой было, есть и будет. А это так, молодняк развлекается, да и хер с ними. Волков, кажется, понимает, что такое настоящее всепрощение. Ему для Сережи не жалко. Главное, чтоб носа сюда не совал. Но когда Разумовский делал то, чего от него ожидали? Олег жмурится от яркого света и видит перед собой напуганного, измазанного в чужой крови Сережу. Тот улыбнуться пытается, а ладони стальной хваткой на коленях Волкова сжимаются. — Блять, Сережа, — хрипя взвывает Олег, а после чувствует уткнувшегося Разумовского ему в плечо и горячие слезы. Обоих. — Я так боялся, — Сергей гладит, водит по телу ладонями своими горячими, аккуратно пальцами ощупывает, будто сам поверить не может, что вот он, Олег, живой. — Так боялся, что не успею, Олег. Русская рулетка заканчивает свой оборот, раздается выстрел, и фортуна, оказывается, все еще на их стороне.