sweety kink

Бокуто Котаро не был геем. Нет. Тот факт, что его привлекает его же связующий, остаётся завернутым в платочек и спрятанным в карман старого школьного пиджака, ветхо пылящегося на верхней полке шкафа второй год подряд. Да, как минимум то, что он считал Акааши по-особенному привлекательным, не казалось чем-то грязным или непристойным — Бокуто с детской отрадой подмечал все детали, вплоть до самых мелочей. Считать Акааши красивым и с каждым днём видеть в нём прекрасное, уноситься по нему втихушку, а потом просыпаться посреди ночи в поту и с липким позорным пятном на пижамных шортах, — всё это приносило несравнимый ни с чем кайф. — С Вами всё в порядке, Бокуто-сан? — спросил на одной из тренировок Акааши, пощелкав пальцами возле лица бесстыдно пялящегося на его колени капитана. Острые. Худые. Интересно, если присадить его на пол, они быстро покраснеют? А останутся ли потом синяки? — Да, конечно, — нихуя он не в порядке. Как вообще человек, у которого, блять, встаёт на собственного друга, может быть в порядке? Нет, что вы… Бокуто Котаро не был геем, ни в коем случае. Ему просто нравился Акааши.       Всё в нём: фиолетовые паутинки вен на веках и синие на плечах, угловатый силуэт, продолговатые пальцы, так чётко отдающие пасы, вьющиеся смоляные завитушки, после дождя которые становятся полноценными кудрями, не хуже химзавивки. А его бёдра… Черт возьми, Бокуто проклинал эти гребанные бёдра каждый раз, когда ловил себя на том, что засматривается — узкие, аккуратные, но до того крепкие и сильные, что один раз, когда он, зажав себе рот воротником форменной футболки, дрочил прямо в кладовке с инвентарем, то представлял, как эти самые бёдра сжимаются вокруг его головы. Такого крышесносного оргазма у парня ещё никогда не было. — Чёрт, чувак, у меня походу фетиш на очки или что-то типо того, — однажды выдохнул Куроо, свалившись обречённой тушей на груду матрасов в углу спортзала. Ах, как этот кошак соблазнял и провоцировал бедного Цукишиму, который просто поехал в тренировочный лагерь вместе со своей командой, надо было видеть. Тецуро втюрился по уши в этого отстраненного первогодку, и Бокуто был первым, кто узнал об этом. — Фу, бро, это странно, — устало засмеялся Котаро. — Что в этом странного? Я считаю, что ему очень идут очки. Ему вообще всё идёт. А ноги… Господи, Бокуто, ты видел эти ноги? — Куроо не просто восторгался, он восхвалял. И Бокуто тоже хотел восхвалять. Но не Цукишиму (за такое он может отхватить эдаких хороших дружеских пиздюлей от своего лучшего на свете бро). — По-моему, быть фетишистом это своего рода извращение. — Прости, что…? В голосе Тецуро читается смесь удивления и насмешки. Чёрт, да этот парень настоящий монстр. — Разве нет? — Я правильно понимаю, что в твоём случае слово «извращение» приобретает плохой смысл?       Нет. Но нормальным людям не снятся мокрые сны с участием их близких товарищей. Бокуто понимает, что это тупик — рассказать о своём влечении к Акашии он не может, по крайней мере, не сейчас. Хотя он даже не удивится, если Куроо вскоре скажет «О, так это было секретом? Ты так открыто пялился на его ноги, бро, все давным давно обо всём догадались». Интересно, а догадывается ли о чем-либо сам Кейджи? — Нет, просто это немного странно. И всё. Куроо ухмыляется, но ничего больше на эту тему не говорит — лишь продолжает изнываться по блондину-очкарику из Карасуно, так неудачно запавшего прямо ему в сердце. Ах, бедный-бедный Цукишима…

***

— Бокуто-сан, я слышал, вы завалили математику, — Акааши начинает разговор с тузов, не скрывая мотивов. — Это ж где ты слышал? Ну, да. Завалил. Подумаешь, вместо того, чтобы читать, решать и готовиться, не мог избавиться от постыдных мыслей, посылающих по всему телу лёгкие судороги и заставляющих посильнее сжимать края учебника, лишь бы не запустить руку в трусы. Ебаный пубертат, ебаные контрольные… К чёрту это всё. И к чёрту самого Акааши, который стоит сейчас перед ним и хлопает своими длинными ресницами, отвечая: — Куроо-сан сказал. К чёрту Куроо Тецуро! — Завалил, — задорно откликается Бокуто, — но только потому, что не мог перестать думать о своём мега-классном волейболе. Ага. Конечно. Сколько же ошибок он допустил в таком простом и сладком словосочетании «Акааши Кейджи», которое остаётся карамельным привкусом на языке и растекается такой же карамелью под кожей. Интересно, а каков он на вкус…? — Это плохо отразится на ваших табельных результатах в конце года. Вам следует начать уделять больше времени учёбе, иначе есть риск, что Вы завалите и выпускные экзамены, — Акааши словно запрограммирован. Его взгляд не выражает никаких эмоций, в голосе ни капли лишнего упрёка, да и сам он выглядит неживым. Но не роботом, а изящной фарфоровой куклой. Законно иметь такую гладкую кожу в семнадцать лет? Бокуто смаргивает образ второгодки в кукольном платье и улыбается: — Всё будет хорошо! Не переживай за меня. И научись игнорировать сообщения Куроо, — подмигивает, тормоша чужие чёрные локоны. — Вы так не уверены в своих математических способностях, Бокуто-сан? Если быть честным, то Бокуто в последнее время вообще ни в чём не уверен: а реальна ли вообще эта ваша математика, реален ли Цукишима Кей с его длиннющими бесконечными ногами, про которые Куроо готов писать стихи химическими элементами, реальны ли те люди на трибунах, что следят за каждым его движением, прыжком, — реален ли Акааши, чьи руки выглядят слишком эстетично и невъебенно красиво для волейболиста, руки которого, по всем стереотипам должны быть стёрты в кровь и мясо. Просто… а что вообще в этом мире реально? — Ака-а-аши, — раздосадованно тянет Бокуто и хмурит брови, предельно наигранно дуя губы. Но Ака-а-аши только коротко усмехается: — Я могу Вам помочь. — Как кохай своему семпаю или как товарищ товарищу? Акааши застывает на пару секунд. Бокуто находит его сонный, будто бы безразличный взор очаровательным — всем своим видом Акааши словно «мне всё до пизды», но Котаро знает, каким же заботливым иногда бывает пятый номер их команды. И знаете что самое приятное? То, что Акааши на выдохе отвечает: — На Ваше усмотрение. Или то, что Бокуто выбирает вариант «как холодный душ в момент тотальной кульминации».

***

      Алгоритмы, пошаговые конструкции, перепачканные в чернилах ладони — всё это отпечатывается на корке сознания слабым, почти невидимым следом, который можно стереть ластиком, если захочешь. Бокуто вглядывается в тетрадь из последних сил и старается вслушаться в монотонные объяснения Акааши, — тоже из последних сил, поэтому выходит так себе. Бокуто Котаро не был геем. Ведь гей — это человек, которому нравятся представители мужского пола, да? «Пизда…» — думает Бокуто, который ни фига не гей. Ему нравится исключительно Акааши. Ведь он такой исключительный. Такой эксклюзивный. Такой особенный. Таких больше нет. Таких, как Акааши, под стекло да в музей — любоваться и восхищаться. — Вы запомнили то, что я сейчас Вам говорил, Бокуто-сан? — снова щёлкает пальцами прямо перед его лицом, и Бокуто очухивается: — Да. «Пизда…» — скулит внутренний голос. Господи, почему ты так лажаешь? Ты же капитан! Пример для подражания, а элементарную математику не понимаешь, так ещё и нагло врёшь своему хорошему приятелю, своему связующему, своему всему. Обманывает, притворяясь заботливым и энергичным семпаем, когда на деле бормочет его имя, отстирывая штаны при свете слишком яркой для трех ночи лампы. — Тогда повторите. Бокуто тупо моргает и направляет взгляд в конспект, но его тут же отдергивают: — Самостоятельно. — Ну, для решения данного графика… — Бокуто-сан, это материал геометрии. Какой график? Надо отдать Акааши должное за его вежливость и самообладание. Наверное, будь на его место Куроо, то кактус на подоконнике завял бы от заебавшегося "Ты вообще уже идиот?! Какой, нахрен, график? Где ты вообще увидел здесь график?". Бокуто стыдно. И за то, что он такой дебил не только в алгебре, но и походу в геометрии, и за то, что он законченный обманщик. Вот сидит Акааши перед ним и наверняка думает о том, как бы побыстрее всё изложить да свалить домой. А вот сидит Бокуто — в его голове нет места каким-то там графикам, треугольникам-хуельникам, теоремам, пока перед ним сидит Акааши и наверняка думает о том, как бы побыстрее… — Прости меня, Акааши, я прослушал, — кается Котаро. — Такое чувство, словно Вам всё равно на оценки. — Ну… Нет, что ты, оценки самое главное, святая святынь. — А волейбол? — Волейбол ещё выше по званию, но я не разбираюсь во всех этих православных терминах. В итоге Акааши, конечно же, объясняет ещё раз — разжевывает от начала до конца, раскладывая всё по полочкам, толкует, толкует много и по делу, и Бокуто слушает. Слушает, но ни черта не понимает. За окном темнеет, и излучения настольной лампы начинают пилить глаза, наверное, прикоснись он сначала к источнику света, а потом к своим вспотевшим рукам, понял бы, что температура одна — душераздирающий кипяток, горячее, чем в онсэнах* на окраине Токио. Акааши кратко улыбается, когда Бокуто спустя три попытки решает задачу без его подсказок — третьегодка считает это лучшей наградой за все те мучения, что он испытал (и дело даже не в математике, а в неисчезающем напряжении внутри). Говорят, если игнорировать проблему, то она исчезнет. Всё это ложь, пиздеж и провокация, потому что у Бокуто по прежнему бессовестно стоит. Нет… Нет! Нет! Ну почему…?! — Вы хорошо поработали. Бокуто лукаво прищуривается: — Лжёшь? Акааши с усмешкой встаёт со стула и потягивается так, что аж мышцам больно — вот это пластика... Огонь. — Возможно. Но то, что Вы смогли решить хотя бы это, даёт нам стимул двигаться дальше, — и смотрит своими глазами васильковыми, синими, как чёртов океан. В таких и утонуть не жалко, как слащаво это не звучало бы. — Спасибо за веру в меня, — парирует Бокуто-совсем-не-гей-Котаро. Акааши-такой-прекрасный-что-аж-невозможно-Кейджи ничего не отвечает, только кивает и смахивает учебник с тетрадками в сумку, застегивает молнию и перекидывает толстую серую лямку через плечо. Расстояние от дома Бокуто до дома Акааши равно… А, хрен знает, чему оно там равно, но идти прилично, минут тридцать. — Я провожу тебя, — не вопрос, а утверждение. Бокуто наспех напяливает на себя толстовку и чешет голову гребешком сестры — попытка пригладить совиный кавардак из волос не увенчалась успехом. В прошлом году Акааши сказал, что ему нравятся его волосы, и что он похож на рогатую сову, и что совы ему очень нравятся. Но Бокуто не сова, поэтому нравиться Акааши он не может. А Акааши может просто быть собой, чтобы удачно завоевать сердце юного волейболиста, чьи импульсы грохотали под грудной клеткой только во имя классных тренировок и адреналина во время матчей. Раньше. Сейчас не только сердце Бокуто принадлежит Акааши, но и его… Мысли. Да, мысли. Начинаются на букву «ч» и заканчиваются на «лен» — довольно простенькая загадка, но если он спросит ответ на неё у Акааши, есть шанс, что тот посмотрит на него своим типичным роботизированным неживым взглядом и не ответит ничего. Не из гордости, а из-за смущения. — Мы останемся друзьями после того, как Вы окончите школу? — совсем невзначай спрашивает Кейджи, кутаясь носом в багровый шарф. Д р у з ь я м и. Бокуто где-то слышал, что дружба — это самое великое чувство. Конечно, дружить с Акааши круто, но любить его — куда круче. У Бокуто пальцы немеют, когда он представляет, как целует драгоценного номер «пять», и как тот своей пятерней зарывается в черно-белые прядки, как тянется ближе, льнет всем телом и отрывается на выдохе с привычным «Бокуто-сан…». — Конечно, Акааши! Какие могут быть сомнения? Почему ты вообще спрашиваешь? Ответом служит рваное передергивание плечами и: — Я бы хотел быть Вашим другом ещё долго, очень долго. Потому, что Вы, Бокуто-сан… классный. Очень классный. Э… Бокуто-сан? Будь они сейчас в каком-нибудь мультике, у Бокуто бы в глазах засверкали сердечки, и он бы сам весь засиял, а вокруг него — радуга, такая яркая и ляпистая, что стошнить может. И музыка фоном играла бы какая-нибудь вдохновляющая, озаряющая, так что давайте скажем «Нет» Шопену с его Похоронным маршем, ведь Бокуто не умирает. Он просто палится. Жутко, жутко палится. — Вы плачете…? — рука ложится ему на предплечье, и Акааши хмурится. — Нет, — смеётся Бокуто, мотая головой, — просто твои слова немного меня тронули. — Вы уверены? Я вижу слезинки. Мне кажется, вы чего-то недоговариваете. Да. Что. Ты. Говоришь. Правда, что ли? Бокуто не просто недоговаривает — он тщательно прячет все свои самые сладкие до приторности фантазии и ясно улыбается, будто бы не он шумно сглатывает каждый раз, когда косится на переодевающегося после тренировки Акааши, пока с тёмных волос струится пот, прячется под воротником футболки и стекает вниз, к самому сокровенному. Бокуто думает, что он не просто недоговаривает — он предаёт их дружбу. Он не просто недоговаривает — он крысит, но делает это не в плохом смысле, улыбаясь человеку в лицо и в то же время поливая его дерьмом за спиной, а улыбаясь Акааши в лицо по-дружески, но имея совсем не дружеские планы на его счёт. — Ты умеешь читать мысли, Акааши? — прыгает с темы на тему Бокуто. Прыгает также ловко, когда, например, делает блок или одну из своих суперски-мощных подач. — К сожалению или счастью, нет. — Так вот, — задорно хлопает в ладоши и искрится весь, заглядывая своими большими совиными глазами в усталые совиные глаза Кейджи, — когда сможешь узнать то, о чем я думаю, тогда и скажешь, недоговариваю я или это просто игра-обманка твоих измотанных нервишек. Муа! — Глупости. — Не правда! — Чистейшая. К чему вообще все эти фокусы с телепатией? — А что, из тебя плохой фокусник? — Скорее, из Вас никудышный зритель. Нет, дорогой мой Кейджи. Никудшный зритель в данной ситуации — ты. И сколько бы ты не смотрел на меня своими прелестными звёздными очами, сколько бы не анализировал мои повадки и привычки, сколько бы не слушал моих историй, состоящих, в основном, из волейбола, сколько бы не успокаивал и не протягивал руку помощи каждый раз, когда моё настроение камнепадом сваливалось на плечи не только мои, но и всей команды, — ты все равно не разглядел самого важного. — Не обижай меня, я ведь всё-таки твой семпай. Акааши ведёт плечами и спокойно отвечает: — Прошу прощения, о, великий семпай и лучший капитан. Не в бровь, а в глаз. Бокуто, готовый в эту же минуту сесть на одно колено, тянет руку в карман, чтобы достать оттуда бархатную, по классике жанра, красную коробочку с кольцом и… Чёрт… Нет ведь никакого кольца. Они ведь даже не встречаются. И эта жестокая реалия заставляет размечтавшегося влюблённого сыча взвыть от досады, но про себя, чтобы не спугнуть Акааши, который выглядит так, словно ему вообще всё до пизды. Наверняка если Бокуто сейчас спустит вниз штаны, а под ними окажутся семейники с принтом Свинки Пеппы, то Акааши даже глазом не моргнет, только спросит: «Вам не холодно, Бокуто-сан?», — с мелким курсивным подтекстом «Вы дебил, Бокуто-сан?». Его ведёт от этой показательной безразличности. Но сам Бокуто знает, что Акааши не такой. Ему не всё равно. По крайней мере, на него. Безусловно, от этого факта его ведёт еще больше — да с такой силой, что внутри карамельные водопады распаляются и заливают всё вокруг. Почему именно карамель? — Тебе так нравятся эти ириски? — Больше, чем что-либо ещё. Всё просто: Акааши настолько фанат карамели, насколько Бокуто фанат волейбола. Можно ещё проще — Акааши настолько без ума от этих прилипающих к зубам конфет, насколько Бокуто без ума от Акааши. Видите? Была бы математика такой элементарной, цены б ей не было.       И где-то, на задворках усталого от задачек сознания, совсем далёким последним титром пробегает вопрос — пугающий, глупый, — Бокуто сам шугается, но так ебливо ухмыляется, словно такое совсем не странно. Словно нет в этом ничего извращенного и пошлого. Интересно, а есть ли у Акааши кинк на карамель — типа, кинк на сладкое? Есть ли у него вообще кинки? Могут ли у такого спокойного — Бокуто окидывает Кейджи взглядом — парня быть подобные замашки? Какие? Может, кинк на шёлковые чулки или перчатки? Слишком банально? Тогда, особая любовь ко всему кружевному? Бокуто знает, что будет плескаться в котле с дерьмом после смерти, но не может остановить манипуляции собственного воображения.       Возможно, Акааши приносят экстаз крепкие руки? А может, связывания? Бокуто не знает, что, блять, горячее: если Акааши свяжет его или если он свяжет Акааши? Может, он без ума от всяких ласковых слов? Или любит, чтобы к нему обращались погрубее? А может он сам — погрубее? Такое изысканное, одно в своём роде. Похвала? Долгие поцелуи? Засосы по всему телу? Может, фетиш на ноги? Или шею? Любит, когда пальцы смыкаются вокруг неё и на несколько мгновений сжимаются, не давая возможности вдохнуть. Из каких секретов сплетен Акааши Кейджи? — Бокуто-сан… Бокуто-сан! — А?! Котаро выталкивает из умопомрачительных размышлений, и он неодобрительно хмыкает. — Мы пришли. Спасибо, что проводили. А что, если у него когда-нибудь появится возможность придушить его? Совсем чуток, но чтобы можно было увидеть, как закатываются от удовольствия глаза, как впиваются в мягкие простыни пальцы. — А, да, — он тупо чешет затылок и кивает, — да не за что. Увидимся завтра! Акааши несколько секунд сверлит его взглядом. Будто бы читает. Реально телепат, что ли? — До свидания, Бокуто-сан. Бокуто Котаро не был геем А фетишистом — тем более. Но только по возвращении домой он замечает каменный стояк и ужасается от громового осознания — его возбудила одна лишь мысль о фетишах Акааши. Не просто фетиши, а принадлежащие Кейджи — вшитые тонкими нитками в тёмную сторону его личности, вбитые в него алыми гвоздиками, напороться на которые решится не каждый. Бокуто готов не то что напороться. Он не против лечь на них.

***

О, нет. Нет, нет, нет, нет! НЕТ! Бокуто не фетиши- Не фети- Бокуто идиот. И походу тупость заразна, и заразился он от Куроо, мать его, Тецуро. Воздушно-капельным путем, блять. Вот вам и химия-биология, которые этот кошак хочет продолжить изучать в университете. — Почему ты никогда не говорил, что носишь очки, Акааши-кун? — оценивая обновление во внешнем виде сокомандника, лыбится Коноха. Бокуто моргает, моргает ещё раз и понимает, что нет, ему не показалось. На Акааши сейчас и правда очки — с блестящей чёрной оправой, такие носит сугубо интеллигенция высших слоёв, не офисные работники, а президенты компаний или связующие самых сильных школ. — Я носил линзы, мне было комфортно, — отмахивается Кейджи. — Круто выглядишь, — встревает Коми и выпячивает два больших пальца, одаривая звезду этой секунды приятной ухмылкой. Акааши спокойно кивает, и Бокуто готов поклясться, что на его всегда белых щеках выступил румянец. Окей гугл, как перестать ловить гей-панику с парня, который младше, но в тысячу раз милее тебя? Куроо узнает — будет ржать, как конь. Также надменно, с открытой усмешкой, а потом ещё скажет свое любимое: «А я говорил», — похуй, что ты там говорил, Куроо, иди нахуй, вот серьёзно. — Если ты не перестанешь так пялиться на него, то бедный мальчик в пепел превратится, — шепчет на ухо Коноха, хлопая по крепкому плечу, — или ты думаешь, что никто не замечает? Окей гугл, как перестать палиться со своей гей-паникой? Бокуто только дёргается и показывает тому язык — ребёнок, ей-богу — снимает с себя футболку и не комментирует вслух. Да, ему нравится. Нет, он не гей. Да, он полный придурок. А ещё он налажал. Но… — Я знаю, о чём Вы думаете, Бокуто-сан, — говорит Акааши сразу, как они заходят в первый от школы проулок.       Язык прилипает к нёбу, и во рту резко засушивается целая пустыня, но на лице ни капли страха или сомнения — губы расплываются в улыбке, и Бокуто только кивает, мол, он и не сомневался, что умный мальчик Акааши Кейджи не только примерный ученик, хороший игрок в волейбол, но и телепат-экстрасенс, которому даже не требуется фотография или волосок человека, чтобы прочесть все его замыслы, влезть в его голову, забраться далеко-далеко в глубины полушарий мозга. — И я искренне не понимаю, почему Вы продолжаете так усердно отмалчиваться. Акааши не смотрит на него. Нет, он как шёл, так и продолжает идти, глядя куда-то сквозь алый горизонт, чьи границы растекаются водными акварельными кляксами — закат сегодня и правда бесподобен, и блестящие глаза Акааши, в которых эта красота отражается — тоже. Бокуто думает: прикинуться дурачком и играть невинную овечку до конца или всё-таки признаться, что «Да, мой дорогой Кейджи, знал бы ты, как я в тебя влюблён, ты бы заплакал». Бокуто, кажется, даже не осознает масштаб ситуации, и мыслит узко, боясь уйти куда-то дальше, чем простой пиздеж. Видимо, его разоблачили. А может, Акааши просто решил пошутить. Разыграть его, обвести вокруг пальца. Это сейчас он так серьёзно говорит, а потом, когда Котаро всё-таки поведется, в голос захохочет и запоет: «Обманули дурака на четыре кулака». Бокуто молчит. Акааши всё не смеётся. — Долго будете игнорировать? Котаро давится воздухом: — Я не игнорирую тебя. Это ты сказал, что знаешь, о чём я думаю, а теперь молчишь. — Жду, когда Вы сами это озвучите.       Время не остановилось после этих слов. Мир всё также жил, солнце не погасло, птицы не перестали петь, но Бокуто внезапно почувствовал терпкую дрожь и комок шерсти в горле, который хочется выцарапать прямо сквозь кожу, лишь бы не мешал. Он замер. Следом за ним и Акааши — оглянулся и застыл, будто фотомодель. Но Бокуто не фотограф. Бокуто Котаро — давайте все вместе — ге-.. — Повтори…? — он сам не понимает, почему мнется. Просто перед Акааши… он готов встать на колени перед Акааши, вот что. — Что конкретно повторить? То, что я Вам нравлюсь? То, что Вы пожираете меня глазами все время? Или то, что я вижу Ваш стояк чаще, чем родную мать? «Про мать было лишнее» — думает Бокуто. «Ну ты и шутник, Акааши» — что он хочет сказать. — Твое имя наверняка будет в белом конверте. Поздравляю, ты проходишь в полуфинал, — и какая хрень вылетает из его рта в итоге. Котаро нервно посмеивается, опуская глаза в пол — какой ровный асфальт, да какой чистый, вот это да! «Пизда…» — Это всё, что Вы скажете? — в голосе Акааши ноль эмоций. Ему что, действительно так ровно сейчас? — Э… — Бокуто прокашливается, устраивая подбородок на ладони. — Нет. Рифмы тут ни к чему, ведь шутки шутками, а он реально осёл — плюс один в пользу Акааши-экстрасенса и Куроо-а-я-говорил-Тецуро. Бокуто сжимает пальцами челюсть и на ватных ногах делает несколько шагов вперёд, останавливаясь напротив сокомандника так, что носки их спортивных кроссовок соприкасаются. Котаро обеими руками обхватывает лицо Кейджи и большими пальцами поглаживает линию скул, проверяя, можно ли о них порезаться. Акааши красивый, тёплый, от него пахнет одеколоном и арбузным дезодорантом, и он стоит так близко, так смертельно близко, что у Бокуто сердце ухает куда-то вниз. Связующий улыбается и губами тычет в венку под ладонью. — Акааши?! — Вы мне тоже нравитесь. Жаль, что до Вас так долго доходило, — теперь уже целует по-настоящему.

***

      Воздух в классе спертый, самая настоящая смесь живых запахов — множество разных духов и нотки дешевого освежителя, стоящего в углу кабинета и пугающего всех своим таинственным «п-ш-ш». У Бокуто внутри всё колотится, съеживается, вгрызается возбуждением во все тело, и он чуть ли не опрокидывает бедного Акааши на парту — та качнулась, предупредительно скрипнув. — Я с ума по тебе, блять, схожу, — шепчет капитан, обжигая бледную шею дыханием. У Акааши руки холодные, у Бокуто — горячие, и от этого контраста все вокруг плавится, пылает, взрывается звёздными искрами и ослепляет до этих самых искр в закрытых глазах, когда удовольствие — кайфовое, притягательное — топит, наступая изящной ногой в лакированной шпильке на затылок. Бокуто не против, если однажды Акааши добудет шпильки и прикажет ему сесть. — Бокуто-сан… Котаро никогда не отличался особыми успехами в рисовании, но сегодня он художник — под ключицами связующего расцветает целый букет всех оттенков бордового. Кейджи тяжело дышит, и о, боже… Его лицо. От одного лишь выражения его лица — приоткрытых, припухших от поцелуев губ, красных щёк, подрагивающих ресниц — можно кончить. Его словно ангелы лепили. Бокуто жадно припадает губами к кадыку, обводит его языком и влажной дорожкой спускается к яремной ямочке, немного присасывая участок кожи. Всё это лучше блядских фантазий и гораздо ярче тех снов. Вот он, Акааши. Сидит перед ним, подчиняется, отдаётся весь и любит его в ответ. Тонкие пальцы сжимают края парты, а ступни выгибаются настолько изящно, что Бокуто обязательно потом спросит, а не ходил ли Кейджи на балет. Представить только — Акааши в чёрных лосинах и с корсетом на тонкой позолоченной шнуровке. Жарко. У них обоих крышу сносит, а, может, уже давно снесло. Но до чего же сладко, до чего же круто всё это, кровь внутри аж закипает. Бокуто оставляет сотни, тысячи поцелуев на любимом теле, руками поглаживает бока и шепчет что-то неразборчивое, но что-то очень похожее на «люблю». Он любит его всего. И это взаимно. Акааши постанывает, зарывается пальцами в черно-белые волосы, когда Бокуто опускается перед ним на колени и щекой трется о вставший член прямо через ткань тёмных брюк. До чего же очаровательно. Акааши смотрит сверху-вниз сквозь стекла очков — глаза блестят — и тянется их снять, но Бокуто опережает его, перехватывая запястье: — Не снимай. — Что…? — Не. Снимай.       И куда же делся тот задорный глуповатый капитан? Почему вместо улыбки на его лице хищный оскал, а в глазах не игровой азарт, а страсть от дикого желания слиться, желания получить удовольствие и доставить его вдвойне. Да, у Бокуто кинк на очки. Не только на очки. У него кинк на всего Акааши — каким бы он не был, что бы он не надевал, не говорил — и это не лечится. Кейджи тихо смеётся, запрокидывая голову кверху: — Всё с Вами понятно, Бокуто-сан. Бокуто стягивает с него брюки и носом вжимается в пах. Акааши всего подкидывает, током прошибает, проходится электрическим разрядом вдоль вен. Бокуто отстраняется секунд через пятнадцать и удовлетворенно выдыхает: — Шикарно.       Языком очерчивает коленную чашечку и скользит вверх, по внутренней стороне бедра, триумфально замечая, как кожа покрывается мурашками — тает, словно снежок в руке. Бокуто обожает эти ноги, обожает эти мышцы, обожает все родинки и целует каждую из них, пока не доходит до кромки спортивных трусов, оставляя совсем рядом крупный засос. Акааши мягко гладит его затылок, и Бокуто поднимает глаза вверх только чтобы встретиться с этим преблядским взглядом — у того в зрачках черти пляшут, бесы, дьяволы-искусители. Акааши сам по себе искуситель, просто действует незаметно, медленно, но верно, и всегда добивается своего. Бокуто готов взмолиться Акааши — умереть и воскреснуть обратно, ведь от этих ощущений сердце остановится прежде, чем он сможет испытать оргазм, утонуть и захлебнуться в перине столь красочных чувств. — Ты такой идеальный. Весь ты, Акааши, Господи, как я тебя хочу… Знал бы ты, как долго я тебя желал. Я люблю тебя, Акааши, люблю, люблю, люблю, — с этими словами Бокуто стаскивает с него трусы, пальцами обхватывает член и самодовольно улыбается, — восхитительный. Ты просто нереальный. У Акааши глаза закатываются, и он громко стонет, прикусывая нижнюю губу. Кинк на похвалу. Плюс один в пользу Бокуто-да-я-гей-Котаро.       Целует головку, слизывает капельку предэякулята и вбирает полностью — член без помех проскальзывает в горло. Это не больно, становится даже немного щекотно, и Бокуто прикладывает ладонь к гортани, чтобы потрогать, пощупать, узнать, насколько тот глубоко. Акааши в экстазе вышептывает его имя, приподнимает ногу и кончиками пальцев упирается Котаро в плечо. Изысканность, элегантность, он действительно ведёт себя так, словно был воспитан в императорской семье, и эти манеры, и речь… Всё это сводит Бокуто с ума — ошеломляет и путает в словах, оборотах, которыми он, наверное, мог описать всю неповторимость этого юноши. Бокуто заглатывает до конца, упирается носом в тёмные завитушки на лобке, с наслаждением слушает, как теряется в чувствах Акааши. Его Акааши… Только его.       Кровь в жилах становится сладкой карамелью, температура растёт — и тела, и в классе, и вообще пространство словно забыло, что это Япония, а не берега Хайнаня, куда они обязательно уплывут в скором будущем. Бокуто руками придерживает стройные бёдра, впиваясь практически до отметин, и ловит кайф от того, какой же Акааши ахуенный. Господи, блять, законно вообще быть таким неземным? Он же реально будто из другой вселенной или с небес сошёл к нему, чтобы направить на путь верный и вытаскивать из тяжёлых перепадов настроения, но в итоге влюбил, влюбился сам, а теперь блаженствует от супер-клевого минета в исполнении Бокуто Котаро.       Акааши наматывает волосы на затылке и притягивает ближе — Бокуто хочет закашлять, но он что, лох что-ли — и гулко стонет, возводя глаза к потолку, считает солнечных зайчиков и двигает рукой туда-сюда, сюда-обратно. Между ними нет никакого напряжения, обязывающего что-то делать, что-то говорить или просто молчать, поэтому проволока на их шеях не железная, ржавая, пропитанная подвальной вонью, а сплетенная техникой венка — она пахнет летом и сделана из цветов. Акааши, кстати, любит цветы и растения, Бокуто об этом узнал, когда впервые пришёл к нему в гости и обнаружил не только в его спальне, но и по всему дому разных размеров горшочки. Очаровательно. —Бо… — Кейджи не успевает договорить и, словно лебедь, выгибается в спине. Кончает с хриплым вскриком и зажмуривает глаза до пёстрых пятен в темноте захлопнутых век. Бокуто приподнимается и сглатывает с послевкусным «ха…» — в его взгляде читаются самодовольная похоть и стремление, чтобы этот парень, открытый прямо перед ним, получил море, нет, целый океан восторга. Котаро читал, что первый раз всегда самый сложный. Надо быть предельно аккуратным и быть готовым остановиться, если партнёр того попросит. Бокуто остановится и, несмотря на своё возбуждение, сделает всё, лишь бы Акааши чувствовал себя комфортно рядом с ним. — Если ты не хочешь заходить дальше, это абсолютно нормально, слышишь? — притягивая младшего за подбородок, Бокуто целует его в уголок губ. Кейджи открывает глаза и хихикает: — Ты такой ласковый, Бокуто-сан. Внутри Бокуто что-то разбивается от умиления с характерным хрустом. Акааши обратился к нему на «ты». Теперь его душа спокойна, можно без проблем отправляться в рай. — А… Акааши… — Ну же? — Акааши двумя пальцами проходится по линии чужой челюсти и будто бы случайно поддевает губу. Улыбается нахально и щурится так хитро, что, вероятно, сейчас не только Бокуто задохнется от удивления, но и вся планета. Не просто задохнется… Кажется, у Бокуто случился инфаркт, когда Акааши достал из сумки тюбик со смазкой и кинул тому прямо в руки. — «Вишневая бомба», — с иронией читает Котаро ляпистую надпись на этикетке, — это про тебя? — А как же, — подмигивает второгодка. Боже, Бокуто так влюблён… Дальше всё происходит в расплывчатом темпе: он переворачивает Акааши так, чтобы тот локтями упирался в жёсткую поверхность парты, оглаживает ягодицы и оставляет парочку засосов вдоль позвоночника, так соблазнительно выпирающего из-под белой гладкой кожи, выдавливает смазку на пальцы и шепчет что-то успокаивающее на ухо, каждую минуту спрашивая о самочувствии. — Могу я продолжать? Акааши молча кивает и тут же напрягается, когда в него проникает один палец. — Порядок…? — Странно… И непривычно, и как-то вообще не так, но Акааши мальчик взрослый, читал и смотрел всё необходимое, поэтому знает, что так обычно только в начале. Нужно немного подождать, пока… — Ах!       Пока пальцы не найдут ту самую точку G, которую так красочно описывают в порно-рассказах и фанфиках — глаза распахиваются, Кейджи шумно сглатывает, ногтями царапая парту. Бокуто ухмыляется: получилось. Он медленно двигает пальцами внутри, и, кажется, те в сию минуту сплавятся от этой мокрой теплоты, от которой в голове дудочкой распеваются молитвы благодарения. Бокуто счастлив. Бокуто безмерно счастлив — Акааши доверяет ему, Акааши любит его, Акааши позволяет ему творить с собой все эти вещи, являющиеся сюжетом его лучших сновидений. Но сны остаются снами, ни чем не сравнятся с реальной картиной, с настоящими, живыми ощущениями, запахами, звуками. Ничего из того, что Бокуто видел тёмными ночами, не идёт даже в топ-3 с тем, что происходит наяву. Он наклоняется и целует Кейджи в загривок, губами исследуя спину от лопатки до лопатки, прикусывает позвонки и зализывает оставшиеся следы — пунктирные полумесяцы, точно татуировки, набитые мастером-любовником. Языком ведёт ломанные линии, второй рукой поочерёдно массирует соски. От Акааши пахнет лавандовым гелем для душа, и Бокуто жадно, с шумом вдыхает. Как же это всё до чёртиков шикарно. — Всё хорошо? — томно спрашивает Бокуто, губами подцепляя алую мочку уха, не устояв перед соблазном облизнуть ушную раковину. Акааши машинным болванчиком качает головой и прогибается в пояснице, когда Бокуто вытаскивает пальцы, а потом вводит сразу четыре, выбивая из парня жалостливый скулеж — оглядывается через плечо и, встречаясь с янтарными глазами, тихонько разрешает: — Давай. Звук собственной расстегивающейся ширинки эхом отскакивает от стен, так и не возвращается, остаётся где-то в звоне, так гулко гуляющем от уха до уха и заполняющем собой всё пространство. Следующим звуком, который доносится до Бокуто — болезненный стон Акааши и его чёткое «Бокуто-сан!». — Тише, тише.       Бокуто обеими руками водит вдоль изящного туловища, оставляя мокрые поцелуи на шее и лопатках, так красиво вздрагивающих при каждом новом движении. Входит до конца и застывает, давая Акааши время привыкнуть и расслабиться — тот нагибается, лбом прислоняется к столешнице и рвано дышит, мотая головой, но не убегая и, самое главное, не говоря отойти. Разрешение продолжения озвучивается вялым «Давай…» — и Бокуто даёт: толкается и постепенно наращивает темп, выбивая ответные реакции. Бокуто мечтал об этом сколько? Год? Неважно даже, сколько он этого желал, если в итоге всё сложилось на ура. Его радует даже не тот факт, что он просто занимается сексом с Акааши, а то, что ему ответили взаимностью на чувства, процветающие самыми прелестными лепестками вокруг лёгких.       И вот сейчас, втрахивая Кейджи в эту шаткую парту, Бокуто считает, что он прожил эту жизнь, эту юность, забитую только волейболом и всякими приключениями, не зря — Акааши даже не стоит на одном пьедестале с другими интересами, ведь он не просто увлечение, пленящее азартом, а самое настоящее произведение искусства. Бокуто не мастер в красивых словах, но когда Акааши спросил у него, какой цветок в его доме он считает самым красивым, так и хотелось ткнуть пальцем ему в нос со смешлявым «бип» и засмеяться, утянув в объятия. Акааши — самый красивый цветочек. Факт. — Ты даже не представляешь, какой ты, блять, идеальный, Акааши. И ты представить не можешь, какое удовольствие мне доставляет просто знать, что из всей нашей академии, половина которой точно засматривалась на тебя, ты выбрал меня. Меня! — Бокуто попросту вдалбливается, и эти пошлые шлепки бёдер о бёдра остаются в списке избранных, как любимый звук в тиктоке. — У меня на тебя отдельный пунктик. Я же реально с ума схожу от тебя, Акааши. Ты весь… Ты весь словно соткан из звёзд или типо того. — Что Вы хотите этим сказать? В ту же секунду Акааши переворачивают и укладывают на спину. Бокуто наклоняется — контакт глаза в глаза как отдельный вид прекрасного. Почему никто не говорил, что это будет так бомбически? Или всему виной "Вишневая бомба"? — То, что я тебя обожаю. Сколько времени я гадал, может ли у нас что-то получиться, сколько часов своей жизни я смотрел на тебя — в школьных коридорах, на тренировках — и не мог унять бьющийся в груди орган. Сколько минут я залипал на тебя… Сколько ночей спал и видел только тебя, такого же красивого и всего моего, лишь в моих руках. Кейджи, мой дорогой Кейджи…       В ответ слышится только негромкое мычание, нервными импульсами прошедшее сквозь сдержанную оболочку — у Бокуто будто бы все рычаги вдавлены в пол, педаль тормоза забыта и не встроена из-за пахабности пьяного чертежника, а пороха всыпали столько, что получился не выстрел, а взрыв. Громкий, оглушительный, оторвавший дуэлянту несколько пальцев. Пальцы. Бокуто, не теряя драгоценных минут, гладит правой ладонью сначала шею, затем поднимается до подбородка и касается нижней губы. Акааши послушно приоткрывает рот, не брезгуя ни капли — словно не эти пальцы пару мгновений назад…       Влага рта приятна, и Бокуто закатывает глаза, когда вокруг фаланг начинает скользить длинный язык. Акааши смыкает губы и причмокивает. Он-то знал, что Акааши не такой робкий, каким кажется изначально. Бокуто был прав. Бокуто хочется довольно вскрикнуть свое любимое «Хэй, хэй, хэй!», но вместо этого получается блядское «Чёрт подери…». И чёрт бы побрал, но Акааши не черт. Он соблазнитель, чьи дьявольские замашки кажутся Бокуто дохрена крутыми и привлекательными. Он обязательно спросит, что Акааши предпочитает. — Бокуто-сан. — Да, Акааши? Почему он говорит так, словно папочка? Ролевые игры ещё не начались, но Бокуто был бы рад в ближайшем будущем освоить такой опыт. И если Акааши захочет побыть папочкой — пусть. Бокуто позволит ему всё. — Я уже се… Сейчас. Пожалуйста. — Ты сейчас — что? М? Акааши сжимает ладони в кулаки, щекотит ногтями изнутри и вздыхает: — Кончу. Внутри всё растворяется и разливается по телу судорожной эйфорией, приносящей дополнительную дрожь в коленях и звезды в голове — те мельтешатся и прячутся в чёрных волосах Акааши. — Как скажешь, — Бокуто вытаскивает руку из тёплого рта и кладёт её на член партнёра — сдавленный стон послужил положительной реакцией — сдавливает у основания, чувствуя, как тяготит голову корона с титулом власти. Почему-то он уверен, что Акааши ух как отыграется на нём за такое. — Боже, Бокуто, даже не взду- И Акааши снова кончает. Обильно, прямо под парту, где в обычное время сидит какой-нибудь первогодка. Он вскидывает голову наверх, сам чуть не взлетает от нового, не до конца понятного, внезапного счастья. Всё раскрашивается блёстками, и парень закрывает глаза, дабы подольше насладиться этими секундами, пока искры вокруг не растаят и не скатятся каплями пота по позвонкам, разукрашенным ярко-алыми фломастерами — у Бокуто явно после этого появится заскок на подобные художества. Зачем вообще краски и бумага, если есть губы, язык и Акааши Кейджи? Акааши быстренько разворачивается, отстраняет Бокуто от себя, садится на колени в паре сантиметрах от самого Котаро и широко облизывает головку, не отводя хитрого взгляда от зардевшегося лица капитана. Бокуто изливается ему на очки — Акааши сладко улыбается.

***

— Кто бы знал, что у Вас такие грязные фантазии, Бокуто-сан, — ухмыляется Кейджи, лёжа на кровати третьегодки в окружении манги и нескольких упаковок карамелек. — Чья б корова мычала, — Бокуто не реагирует с обидой, ведь что есть, то есть, а есть правда — кристально грязная, скрытая от чужих глазах. Их общая тайна. — Я бы хотел узнать побольше о Ваших пристрастиях. — Тогда каков наш следующий пункт? — Вы. Обтягивающие сетчатые чулки. Суббота. У меня дома после занятий. В штанах становится до спазмов тесно. Акааши захлопывает тяжёлый томик и откладывает его на тумбочку, с которой тут же скатывается попрыгунчик из автомата и теряется где-то под кроватью — как жаль, что о желтенькой бедняге за десять йен больше никто не вспомнит. Бокуто седлает его бёдра и по-дурацки чешет подбородок: — Но ты ведь будешь в очках? Бокуто Котаро не был геем. Он просто до чёртиков влюблён в Акааши Кейджи. И фетишистом он тоже не был. Просто Акааши — один большой фетиш.