На кончиках пальцев

«Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела».

«Фауст», Иоганн Вольфганг Гете

Январь, 1840 года

Зима надежно спрятала под белым покрывалом промерзшую землю. Метель налетела внезапно, точно ниоткуда, и уже третьи сутки монотонно подвывала по всей округе свою лихую протяжную песню, соревнуясь наперегонки с яростными порывами ветра и закручивая в воронки снежные вихри. Снега в тот год выпало столь много, что расчищенные дорожки к дому, словно тропинки в узких ущельях, терялись меж глыбами растущих день ото дня сугробов. Владимир склонился к камину, чиркнул спичкой. Одной, другой. Чертыхнулся, покосившись на свои дрожащие руки. Крепко сжал кулаки. Последняя рана еще не зажила, часто простреливая тупой, тянущей болью и нервной судорогой. Воспоминания закружились, подхватив ритм разыгравшейся снежной метели за окном, замельтешили перед глазами, сменяя друг друга, словно цветные стекляшки в калейдоскопе. Его Высочество… Толчок… Дуло пистолета в грудь… Выстрел… Кровавая липкая лужа… Огонь во всем теле, сжигающий почти до тла. И лица в маскарадных масках… Их много… Мама?!.. Янек… Репнин… княжна Наташа … Отец… Опять Александр… Кто-то в белом халате… Доктор?… Слуги… И Она… Металлический запах крови, перекатывающийся с горящих губ к пересохшему от жажды горлу… Удушливый — лекарств… Слепящие алые пятна на рубашке и белых простынях… И боль… Бесконечная, срывающая остатки сознания в пропасть. И Она… Чьи-то слезы… Раздражающее многоголосье… Звон шпор и бряцание шашек в ножнах… И снова Она… Её лицо с пылающим страшным взглядом. И руки, жадно хватающие его ладонь. И поцелуи, поцелуи… Не нужные, жаркие, солёные. Владимир до скрипа стиснул зубы. Хватит! Пора кончать с этим изматывающим его безумием. Решение, что должно изменить его судьбу, уже принято. Корф покосился на бюро, где поверх остальных бумаг вальяжно раскинулся с утра подготовленный рапорт на высочайшее имя. Осталось лишь завершить задуманное — передать Его Высочеству, во избежание излишних проволочек, и отчаянно шагнуть в манящую долгожданной свободой бездну. Свою войну со счастьем в мирной жизни он проиграл. Разгромлен, разбит и раздавлен. В кровь, в осколки, с ранами куда более тяжелыми, почти смертельными, чем те, что были когда-то получены им в настоящих боях. Его Величество предъявленным накануне ультиматумом убил последнюю надежду, захлопнув перед самым носом Корфа полностью опустевший ящик Пандоры. Маховик непреодолимой силы, запущенный недрогнувшей, беспощадно карающей монаршей рукой, разогнался в ту же секунду, едва Корф молчаливо и согласно кивнул.

***

— Вам не бывает стыдно, отец? — Ты забываешься! — привыкший повелевать голос задребезжал ледяными нотками. — Запомни, сын мой, мы не можем позволить себе такой роскоши, как мыслить категориями простых смертных — стыдно или нет. Главное — целесообразно ли. — Цинично. — Да, но не более, чем вся наша жизнь. К тому же, мне доложили, что барон Корф посмел ещё и жениться на своей крепостной девице, без согласия на то родителя и своего полкового командира*. — Бывшей крепостной, — поправил отца Александр. Тот еще козырь! Но хоть что-то… — О! — Николай Павлович побагровел, переламывая пальцами перо и ставя жирную кляксу на бумаге. — Это, безусловно, меняет дело! — Что же касается разрешения от командира полка, так разве оно надобно, когда не далее, как с месяц назад, Вами был подписан приказ об увольнении Корфа в отставку? Император схватил чистый лист, пытаясь стереть чернильные пятна, растекшиеся между пальцев. — Ну что ж, видимо, пришло время принять прошение Корфа о поступлении обратно на военную службу. Кажется, рапорт об отставке барона поступил из Отдельного Кавказского корпуса? — А разве таковое прошение от барона уже имеется, Ваше Величество? — с нотками раздражения вылетело у Александра. Он пренебрег субординацией, напрочь позабыл о почтительной вежливости и даже имел неосторожность недоуменно вскинуть бровь. — Что же касается его пассии, — продолжил Николай, не замечая саркастических ноток в возгласе сына, — то, насколько мне известно, сия особа весьма пронырлива и ловка. — О чём Вы, отец? Николай отмахнулся, усмехаясь и не поднимая головы, продолжая с усилием тереть измазанные чернилами пальцы. — Надеюсь, что эта проблема отпадет сама собой. — Я Вас не понимаю, — Александр растерянно развел руками в стороны. — Что тут непонятного? Я не одобряю подобных мезальянсов и кое-какие шаги уже предпринял.   Александр потупил голову, пряча тяжелый вздох и заигравшие на скулах желваки. Спорить с отцом обо всем сразу — немыслимо, нужно выделить главное. Хотя, черт его знает, что для этого сумасбродного барона главное! Снова вздохнул, упрямо чеканя слова: — И все же, я еще раз прошу за Корфа, Ваше Величество. Император неспешно поднялся с места, делая шаг к выходу и одним этим давая понять, что разговор окончен. — Твоё бы упорство — да на благие цели. И бросил вдогонку через плечо, почти у самой двери, не останавливаясь, лишь чуть сбавляя на ходу тяжелый шаг: — И хватит об этом! Решение мною принято. И на сей раз — окончательное.

***

Владимир невесело усмехнулся и тряхнул головой, прогоняя в который уже раз бесконечно преследующие его видения, перемешанные с mélancolie d'un amour non partagé Скривился. Что за ерунда лезет в голову? Робкий стук в дверь заставил разжать пальцы, выронить спички и вздрогнуть. Сердце застыло, а следом подпрыгнуло. Дико, нервно, точно испуганно. Он разозлился на такого себя. «Кто это? Какого черта!» Стук с настойчивой нетерпеливостью повторился, уже громче, требовательнее. Корф поморщился, раздражаясь на непрошеного вечернего гостя. Гостью. Он знал это, чувствовал. Непонятным, непостижимым, до отвращения уже болезненным для себя образом. Тихо рыкнул и перекосился лицом еще больше. Зачем она здесь? Для чего? Все слова уже сказаны. И даже более. Все решено. Его голос не дрогнул, вылетело сухо и резко, как выстрел. Как приказ. — Войдите! Анна толкнула дверь и неспешно вошла. Не робко, с достоинством держа спину. И непролитые ещё слезы. — Что Вам угодно, сударыня? — равнодушие, искусно отточенное и наигранное годами, железной хваткой сжало душу. Она молчала, нелепо таращась то на него, то в пол, будто и правда не понимая, зачем она здесь. — В столь поздний час женщина приходит к мужчине только лишь для одного… Он не договорил, грубая пошлость ударила под дых. Оба задышали глубоко, часто, вдруг позабыв о стеснении и доводах рассудка, выпуская наружу обнаженную несдержанность. Плевать! Чего уж скрывать?! — Вы давеча пеняли мне про князя Репнина, — выдавила, наконец, Анна сухим, надтреснутым от обиды голосом. Владимир удивленно вскинул бровь. — Однако, это забавно, дорогая моя жена! Вы что же, явились сейчас в мою спальню для того, чтобы поговорить о …? — Не смейте перебивать меня! — взъелась вдруг Анна, топая от гнева ногой и сжимая кулаки. Корф зло усмехнулся, сцепил губы, мрачно поглядывая в её сторону. Скрестил руки на груди, еще больше отгораживаясь от женщины, что сводила его с ума. Или же он её?! Да какая, к черту, разница! Она же от этого его движения точно потерялась, растворилась в холодном, замкнутом пространстве его комнаты. Снова с размаху, наотмашь ударил крепостной страх, а следом — ставшее уже давно привычным для нее желание немедленного побега. — Михаил… Александрович… — Анна собралась с духом, но тут же сбилась, понимая сердцем, что говорила совсем не то, а лишнее, ненужное сейчас. Она замолчала, успевая за короткую паузу выровнять дыхание и прогнать с глаз набухшие и готовые предательски сорваться слезы. — Князь Репнин никогда бы не посмел в таком тоне… и с такими намерениями. Он был всегда добр ко мне. И к вам. — Довольно! — Корф повелительно взмахнул рукой. — Я должен это слушать? Владимир шагнул к Анне ближе, чуть склоняя голову к её голове. Терять больше нечего, он устал, и сил на сопротивление совсем не осталось. — Так что же всё-таки с супружеским долгом, суда-рыня? — последнее слово протянул чуть медленнее, предусмотрительно спрятав пылающие руки за спину. — С чего Вы взяли, что я готова? — застывшие слезы высохли одним разом. — Пустой разговор, — барон дернулся, отступая назад. — Теперь неважно. Я передумал. — Боже! — Анна опустилась на краешек кресла. — Странный вы человек, Владимир! Говорите одно, делаете другое, думаете вообще непонятно что. — Вы всё еще здесь? — Корф качнул головой из стороны в сторону. — Хотя есть тот, кто много лучше меня. — Вы всегда и все про меня знаете, Владимир… Иванович, даже то, что неизвестно мне самой, — она поймала его ядовитый тон. — Но сейчас Вы ошибаетесь, — и тут же его потеряла. — В чем же? Он не успел прикусить язык, и те самые, свербящие душу слова выпрыгнули, заранее прицельным, отточенным туше нанося очередной укол в сердце. — Неужели ты меня любишь? — давно позабытая им душевная легкость вдруг окутала с ног до головы. Пусть мимолетно, но этого хватило, чтобы Корф успел удивиться навалившемуся равнодушному спокойствию, казалось, что ему уже всё равно, ответит ли Анна на его вопрос или нет, так он устал от бесконечных меж ними недомолвок. Она замерла, с глупым и ошеломленным видом уставилась на него. Сказать ничего не смогла, лишь во взгляде читался немой вопрос.  «А Вы?» Спросила или нет? «Любил, но сейчас уже нет». Сказал или нет? «Если тебе ответили молчанием — это не значит, что тебе не ответили». — Не верю, — Анна осмелела, заразившись его храбростью. — Зря. — Вот как!? — она нехотя поднялась с кресла. — Тогда и правда мне лучше уйти. Но ноги не слушались, сердце тоже. Про душу и говорить нечего. Они застыли почти напротив друг друга. Корф с горечью усмехнулся. Хватит! Не выгонять же Анну, придется самому. Бежать?! Он не удосужился даже сухо кивнуть на прощание, развернулся и уже сделал шаг к двери, когда услышал торопливый, захлебывающийся от отчаяния окрик, ударивший с размаху в спину: — Так Вы разожжете, наконец, этот чертов камин?! Душа его взметнулась, ошалело забила крыльями. Он не обернулся, не в силах ещё понять всего смысла, страшась поверить, лишь хрипло, растерянно, почти испуганно вытолкал: — Аня… — Я хочу быть твоей женой. Владимир оглянулся вполоборота, непонимающе развел руками, сердце снова скакнуло, запрыгало, как сумасшедшее. — По-настоящему, — по-детски нелепо пролепетала Анна, разгораясь алым огнем на щеках. — Почему? — еще глуше и тише. Страх обмануться, заглянув ей глаза, сжал душу в тиски. — Потому что… Вы и правда все про меня знаете, и я готова ответить на Ваш вопрос. Она замолчала, словно собираясь с мыслями или с духом, или со всем сразу. — Да. — Что? — испуганно прохрипел барон с растерянным удивлением. — Я люблю тебя, — признание выпорхнуло легко, просто, до странности буднично, словно это было сказано не впервые, а много раз уже ею для него повторено. — У меня скверный характер, к тому же я самодур и деспот, — выпалил Корф не к месту, произнося последние слова едва слышно, почти полушепотом, наконец, позволив себе обернуться всем телом и понять, что пропал. Окончательно и бесповоротно, вместе со своими, еще с утра казавшимися гениальными планами. Утонул в её горячечном, безумном взгляде. Умер и родился заново. Его эгоистичное и одинокое «завтра» исчезло, оставив вместо себя пока еще робкую надежду на счастье. Не эфемерное, что исчезало, едва касаясь грубой реальности, а то — другое, невозможное и настоящее. Выстраданное, одно на двоих. Светлая, легкая улыбка пробежала по её лицу, вернувшись к сияющим глазам. Он незримо ахнул, в который раз удивляясь тому, как это у нее получалось. Вернее нет! Получалось только у неё. Для него?.. Анна вздохнула, отвернувшись в сторону, едва сдерживая смех. Какая-то непонятная ей, глупая радость запрыгала внутри, кружа голову и заставляя нести околесицу, вместо того чтобы протянуть руку и коснуться его лица, разгладив недоверчивые морщинки. — Что ж, видимо мне придется заняться твоим перевоспитанием. Сердечное «ты», брошенное не единожды, обласканное её родным голосом, давно уже им подзабытое, стерло последние сомнения, очистив душу, отравленную ядом ревности, дворянской гордыни и превосходства; смыло последних шепчущих злобных демонов. Владимир шагнул к Анне еще ближе и аккуратно, бережно обнял, прижимая к себе. Внутри заклокотало, дыхание сбилось. Он отстранился, провел тыльной стороной ладони по её щеке, пригладив выбившиеся из прически прядки. — Скажи ещё. Она рассмеялась заливисто, громко. Он тоже нервно хихикнул, вдруг застыл. Перехватил её крепко за талию, приподнимая над полом, ускользающим из-под ног. В его глазах заиграло петербургское переменчивое небо. Анна вскинула руки, не обняла — жадно, с силой обвила его шею. И прежде, чем он успел поддаться охватившему его бешеному страстному порыву и поцеловать, она всем телом прильнула к нему, и, прикрыв влажные от слез глаза, прижалась пылающей щекой к его губам, выдыхая еще раз, тихо и хрипло: — Люблю.

It’s a cold world

We must overcome

A very strange world

But when tomorrow comes

I’m rising up

Watch me now

I’m rising up

Watch me now

***

— Спой мне… — Что? — Как вчера… — Я слов не помню. — И я не помню. — Сейчас…

***

  — Я знаю, о чём ты думаешь, — Владимир никак не мог расцепить руки, что крепко обнимали и прижимали ее к себе. Он вдыхал аромат её волос, пропуская сквозь пальцы пряди, отливающие золотыми переливами от мерцающего огня свечей, не понимая, как жил без этого раньше, задыхаясь от одной мысли, что всё это может вдруг исчезнуть или оказаться сном. Корф все еще не мог привыкнуть к тому огромному, оглушившему его счастью, что разлилось в нем, едва она произнесла то, о чём он мечтал все последние годы, мучительно загоняя себя в невозможность быть с нею. Быть настоящим. Самим собою. — Неужели? — Анна приподняла голову, ладонью уперлась ему в грудь. — Значит я настолько для тебя открытая книга, что мне можно отныне вовсе не думать, чтобы не разочаровать и не прискучить тебе? — Аня! — Владимир пропустил её колкость и шутливый тон, мягко обхватив ладонями её лицо. — Что бы ты от кого ни услышала, ты должна знать одно — никогда, слышишь, никогда я не пожалею о своём выборе.  Анна замерла, перестав даже дышать. — Володя, от тебя отвернётся всё петербургское общество, и твоё будущее… Она не договорила — он накрыл ее губы ладонью. — Разве ты не поняла ещё, что у меня не было выбора, — Владимир сел, подтянувшись рывком, спиной уперся о подушку и притянул Анну ближе к себе, ласково коснулся пальцами её щеки, легким движением провел вниз — к подбородку, затем вернулся к губам. — Я потерял бы много больше, если бы ты не согласилась стать моей. Глаза девушки наполнились влагой, она затрепетала от того невозможного, что творил с ней Владимир. В каждом его движении, поступке, слове — любви и нежности было больше, чем во всех прочитанных ею романах, вместе взятых. Она, и сама от себя не ожидая, словно повинуясь велению измученного сердца, схватила его большую ладонь обеими своими и прижала к щеке, а после припала вдруг губами. Он тоже замер от этой неожиданной её ласки, понимая, что в этом порыве больше смысла, чем в любых сказанных словах. И бесконечная терзающая её мука. За него. Вера в неё, изрядно потрепанная последними роковыми событиями, снова вспорхнула ввысь. «Глупенькая, родная моя. Анечка… Моя?!…» Он перехватил ее руку, переплетая пальцы, качнулся ближе, коснувшись губами завитка волос на виске. Анна подалась к нему, прижалась, по её обнаженному телу разбежались тысячи мурашек, заполняя ощущением томной нежности. Она вдруг поймала себя на мысли, что больше всего на свете желала бы, чтобы всю жизнь Владимир Корф смотрел на нее таким пронзительно-невозможным взглядом, от которого таяли не только её страхи, но и она сама.

***

 — Володя, страшно было на Кавказе? — Анна приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — По-разному… — он опустил взгляд. Лгать не хотелось, но правду сказать — немыслимо. — Но, знаешь, в те редкие ночи, когда небо было безоблачным, на нём ковром рассыпались звезды, начиная мерцать, если смотреть на них долго, а после пульсировать, будто подстраиваясь под меня. Анна, удивленно распахнув глаза, с нескрываемым обожанием и восторгом слушала его. Такого Владимира она видела впервые. Она протянула руку, ласково проведя ладонью по его лбу, мягко скользнула дальше, пригладив взъерошенные на затылке волосы. — Жаль, что меня там не было.  

***

— Князь, ты думаешь у нас получится? — А разве есть время на раздумья? — Он пристрелит вас обоих, когда узнает... и меня заодно, за то, что я скрыл, а более за то, что дозволил. Репнин раздраженно скривился. Усталость последних месяцев навалилась на плечи. — Нужно снять хотя бы одну веревку с его шеи. Янек хмыкнул, согласно кивая. — Что ж, остается только молиться. — А ты умеешь? — Не уверен, но похоже — самое время научиться.

***

Владимир поймал её взгляд своим, с ярким отблеском того огня, что горел внутри обоих. Она же только дивилась, не понимая, как это случилось с нею, и как она жила без этого раньше? И, главное, как ей теперь жить дальше?… И замирала, чтобы продлить, не спугнуть мгновение. Это и было для неё счастье, то самое, невозможное, которое только с ним становилось реальным и даже осязаемым. — Ты была там, — глухо, с легкой хрипотцей в голосе шепнул Владимир, качнувшись к Анне ближе, щекоча дыханием её пылающее лицо. Сердце её на секунду замерло, а после гулко начало отбивать нечеткий ритм, пульсируя в такт вместе с его, как те звезды, про которые только что рассказал Владимир, на том далёком ночном небосклоне. Корф навис над нею. Лицо его терялось в полумраке комнаты, словно растворялось в бликах горящих свечей, мерцающих от гуляющего по дому сквозняка. Он склонился ещё ниже, обнимая и мягко обволакивая её своим телом и теплом. Она не видела — чувствовала, как улыбаются его губы, легко коснувшись её губ. Он отстранился, отблеск свечей плескался в его глазах. Счастьем? Должно быть. Тем самым, на всю жизнь, что он готов был разделить вместе с нею. Анна едва не задохнулась. Страх смешался с любовью и внезапно навалившейся надеждой на будущее. Она испуганно вздрогнула, спрятав лицо в ладони. Накатная тревожная волна не отступила, потребовав немедленно коснуться его лица. Но едва ее рука потянулась ему навстречу, как он сам, не удержавшись, перехватил ее ладонь, прижав дрожащие пальцы к своей щеке, а после перекатил ниже, к горящим губам. Внутри нее что-то задребезжало, зазвенело, рассыпалось и собралось заново. Анна тихо ахнула, не в силах больше терпеть, подалась к нему ближе и сама его поцеловала. Жадно и целомудренно. Страстно и нежно. Как могла, как чувствовала, как хотела…

***

— Аня, я должен… — Тише, я знаю. — Что? — Знаю, что ты скажешь. — Репнин проболтался? — Ты несправедлив к нему, а между тем… Михаил Александрович много для тебя сделал. — Неужели? Могу себе представить, учитывая финал. Оба замолчали, отворачиваясь друг от друга и прячась в своих мыслях. — А впрочем, расскажи, — Корф уселся, вальяжно закинув ногу на ногу и широко раскинув руки на спинку дивана. Анна оглянулась на него, нервно дернув плечом, словно отказываясь принимать требовательность и жесткость тона в его отяжелевшем голосе. Владимир заметил ее испуг и напрягшуюся спину. Жгучее желание подскочить и обнять, жадно сгребая в охапку, рвануло вперед вместе с телом. Но он замер, едва поднялся с места, сдержался, не понимая, откуда взялись на это силы. Корф остановился в шаге от нее, в ожидании, когда накатная волна, поднятая ревнивым приступом, отступит, забрав с собой назойливые, порхающие над ухом шепотки и сплетни. — Я жду, Анна! Она притихла, словно собираясь с мыслями, не зная, как начать. Прикрыла на секунду глаза, глубоко глотая воздух, будто перед прыжком в бездну, как с обрыва в холодную воду. Впрочем, разве было когда-нибудь с Владимиром Корфом иначе?   В прошлое, в ту страшную осень. Три месяца назад…

I’m walking on water

Walking on water

I’m walking on water

You won’t believe your eyes

Walking on water...