Я хочу родиться в ком-нибудь другом

Птица сидел на подоконнике, сгорбившись и не отбрасывая тень. В комнате и так было полутемно. Январский мороз завывал на улице ветром и рвался в комнату сквозь щели в окне, но Птица этого не замечал. Птица смотрел на того, кто спал на кровати, укрывшись тяжёлым белым одеялом. На подушке лежала рыжая голова — точно такая же, как у Птицы. «Серёжа», — мысленно произнёс Птица и невесело заулыбался. Серёжа, о котором Птица всегда заботился. В этом был смысл его существования — держать распадающиеся на части лоскуты Серёжиной личности. Птица пришёл в этот мир с единственной целью и много лет верой и правдой служил своему предназначению. Это не всегда было легко, ведь тот, кому нужно было помогать, противился этой помощи. «Ты сделал меня сумасшедшим», — говорил Разумовский, когда после очередного преступления наступала стадия осознания и раскаяния. «Я стал психом из-за тебя. Ты худшее, что могло случиться со мной». В ответ Птица смеялся, чтобы скрыть обиду. Разумовский не понимал, что всё было иначе. Птица хранил его от окончательного падения в безумие, а вовсе не вёл к нему. Он беззвучно спрыгнул с подоконника. Расправил затёкшие руки и крылья, стряхнул иней с замёрзших перьев. Разумовский дёрнулся во сне, но не проснулся. Хорошо. Если бы он открыл глаза и увидел Птицу перед собой, опять устроил бы истерику. Птице с недавнего времени запретили подходить к Серёже ближе чем на метр. Птица перевёл взгляд на того, кто лежал рядом. Волков. Тот, кого Птица ненавидел и проклинал, кого пытался выгнать из их с Серёжей уютного мира. Всё было так хорошо: Олег мёртв, а Серёжа принадлежит только Птице. А потом оказалось, что Олег жив. Олег вернулся, и у Птицы не получилось долго мешать их воссоединению. Поначалу удавалось отвернуть Серёжу от Волкова, но их привязанность друг к другу оказалась сильнее уговоров и угроз Птицы. Наблюдая за ними последние несколько недель, Птица заходился немым возмущённым карканьем и давился желчью. Его не подпускали близко, и он мог только со стороны смотреть, как два любящих человека заново привыкают друг к другу. Птицу тошнило. С ним Серёжа никогда не был так нежен, как с Олегом. Никогда не благодарил, не отвечал на его поцелуи, не говорил никаких добрых слов, ему даже в голову не приходило. Птица спасал его жизнь снова и снова, а что получал взамен? Ненависть. «Отойди от меня». «Не трогай меня». «Лучше убить себя, чем жить с тобой». И несмотря на это, Птица всё-таки был его лучшим — единственным — другом. Теперь же Олег с лёгкостью отгонял поганую ворону и занимал её место. Птица мог бы прямо сейчас уничтожить Волкова. Сломать спящему шею одним изящным движением. Но Птица уже не смотрел на него. Он пожирал глазами Серёжу и не мог наглядеться. Он позволил себе дотронуться до размётанных по подушке волос. Зубы Птицы заскрипели друг о друга, он дрожал от злости. Раньше Серёжа принадлежал ему безраздельно, его тело и разум подчинялись Птице, а что теперь? Они будут отданы вояке с добрым сердцем и руками окровавленными по локоть. «Он был моим, моим, моим!». Птице хотелось рвать и метать, но его когтистые пальцы невесомо коснулись лица Разумовского и больше ничего себе не позволили. Птица стоял, склоняясь над своим возлюбленным. Неужели чувство никогда не было взаимным? Сергей всегда его только терпел. Никогда не верил ему. Никогда не верил, что Птица способен любить, а он ведь любил, любил как человек — ведь люди тоже могут быть жестокими и властными в своём обожании. Может, лишь когда-то давно, в детстве, когда Серёжа был наивным мальчиком, он всей душой любил своего друга, сотканного из снов и фантазий. Расположение маленького Серёжи было так легко завоевать — просто играй с ним в уголке и не давай в обиду другим ребятам. Но мальчик очень быстро вырос. Жёлтые зрачки Птицы сузились, а белки налились кровью. Ему захотелось плакать — впервые за всю его жизнь. Он всегда был тем, кто утирал Серёже слёзы и требовал успокоиться, и это было так легко, но если заплачет он, Птица, никто не сможет коснуться его красных, раскалённых, как лава, слёз, ни пальцами, ни губами. Утро наступало, проливая в комнаты скупой свет. Птица стоял, опустошённый, раздавленный тишиной этой спальни, убитый умиротворением двух спящих. В лёгких клокотала кровь и гудрон. «Мне больно», — с ужасом подумал Птица. К боли ему не привыкать — столько лет он забирал её у Серёжи и убаюкивал в своей грудной клетке. Но теперь к этой боли добавилась его собственная, и это было уже слишком. — Ты всё, что у меня есть. Лучше бы я тебя сжёг, — одними губами прошептал Птица. — Лучше бы мне сжечь вас обоих. Я всё понимаю. Я лишний… Птица жестокий, но вовсе не глупый. Серёжа никогда не был счастлив с ним, и не будет. Теперь, когда Олег рядом, Птица будет только мешать. Он подошёл к окну и приоткрыл его. Ветер тут же завыл в щель, послышалось карканье ворон, что летали над крышей. Они звали его. Птица прикусил губу. «Я не пропаду, — думал он, успокаивая себя. — Я найду кого-то ещё… кто оценит меня по-настоящему… и Птица родится в ком-то другом». Он врал себе. Чёртова привычка — столько раз врал и нёс чушь, чтобы успокоить Серёжу. Он обернулся. Очень хотелось растолкать Серёжу и опять вразумлять его, умолять вернуть то, что было у них раньше. Хотелось подговаривать его избавиться от Олега. Хотелось кричать. Спалить этот дом дотла вместе с его обитателями. Или эгоистично забрать своего любимого себе и никому не отдавать. Терзать его, причинять страдания, но не позволять этого никому другому. Если бы Серёжа сейчас вдруг открыл заспанные глаза, Птица расхохотался бы и выкрикнул: ты ничего не стоишь без меня. Удары, которые ты получал от судьбы, брал на себя я. Если я уйду, ты тут же согнёшься пополам от испепеляющей боли. Ты не сможешь жить без меня, и когда ты поймёшь это, ты завоешь и будешь звать меня, а я не вернусь никогда, никогда, никогда. Но Серёжа спал, и Птице оставалось только давиться слезами. Он залез на подоконник. Чтобы родиться в ком-нибудь другом, нужно умереть. Чёрная ворона вылетела из окна, с глухим карканьем покружилась над крышей и камнем упала на каменные плиты.