Я за тобой вернусь

Артем никогда не знал, когда объявится Гриша, и объявится ли вообще. Он привык ни на что не надеяться, ни на что не рассчитывать и не слушать то, что Гриша ему постоянно заливал. Он не то что не верил — нет, Гриша, может быть, и говорил искренне, он сам всегда верил в собственное вранье, просто разумно полагал, что чувства у Гриши переменчивы как ветер. Как и его планы — каждый раз, когда Гриша приезжал из Москвы, он рассказывал все новые, совершенно фантастические истории своего стремительного взлета, который вот-вот должен произойти. — Тогда я и заберу тебя, малой, — говорил ему каждый раз Гриша перед тем, как уехать. И Артем кивал, соглашаясь, но все равно каждый раз прощался с ним, как в последний. Делал вид, что не ждет, что ему совершенно все равно на то, что Гриша ему почти не пишет, но все же нет-нет, да и поглядывал в календарь. Дни за днями, недели за неделями — иногда от Гриши месяцами не было вестей. Это могло означать, что угодно — и то, что дела у Гриши идут совсем плохо и то, что дела идут настолько хорошо, что он про своего любимого совсем позабыл. Тогда у Артема особенно удавалось писать грустные песни — он не признавался даже самому себе, что скучает, но он скучал так сильно, что иногда не было никаких сил. Понимал, что бессмысленно ждать, думать, переживать, ревновать — Гриша ему никогда не принадлежал. Ни ему, ни еще кому-то — он свободная пташка, делает, что в голову взбредет, непредсказуемый, отчаянный, одинокий. Артем, как ему казалось, уже свое отстрадал — когда Гриша все равно уехал после того, что между ними произошло. К тому времени они уже давно знали друг друга, дружили, если это можно так назвать — Гриша приезжал в Тюмень редко, приезжал в импортных, дорогих шмотках, выебывался, гулял, тусил и уезжал. Редко, когда проводил в их краях целое лето — все рвался обратно, где у него была своя, до предела насыщенная событиями жизнь. Ему и дела не было до мелкого пацана, который ошивался в их компании, он его даже не замечал. До того дурацкого случая, когда Артем решил нарвать сирени теплой, июньской ночью — три роскошных куста росли у окна самой злющей бабки, которая ни за что не позволяла и одного цветочка отщипнуть, поэтому Артем и предпринял эту вылазку, когда она уже спала и видела десятый сон. В этих кустах его и увидел сильно подгулявший Гриша, который этим вечером прилетел — в аэропорту сбежал от матери и сразу же рванул бухать к пацанам, а теперь еле плелся, пошатываясь, домой. По пьяной лавочке он принял копашащегося в кустах пацана за девушку — в тусклом свете фонаря, ночью, да еще со спины, Артем легко мог за неё сойти. Светлые волосы почти до плеч, изящное тело, тонкие руки. Гриша, которому с пьяну сильнее обычного хотелось нежности и теплоты, перемахнул через забор, положил Артему руки на талию и чуть было на траву, под тяжестью своего тела, не завалил. — Ты что тут по ночам одна гуляешь, красивая такая, а? — воспользовавшись случаем, Гриша быстренько ощупал фигуру — облапал, проще говоря. Худовата, пожалуй, и чересчур плоская, ну да это вполне в его вкусе. Тело в его объятиях отчаянно затрепыхалось, дернулось, но Гриша крепко держал. Еще успел и чуть пониже талии руки опустить и там ощупать. Когда увидел перед собой яркие голубые глаза, прикрытые длинной светлой челкой, и обиженно выпяченные пухлые губы, тоже ничего не понял — наоборот порадовался, что худышка и на лицо ничего такая. — Ты чё, — буркнул Артем. Чуть хрипловатый, но приятный уху нежный голосок ничуть не резонировал с ангелоподобной внешностью. — Совсем допился? — мальчик возмущенно попытался убрать руки Гриши со своей задницы, но он все еще их там держал. Разглядывал его лицо, пораженный, и не мог оторваться. Как будто видел впервые — голубые глаза, в темных зрачках которых отражалась луна, длинные, темные ресницы, которые придавали взгляду томные выражение, пухлые, слегка искусанные губы, которые Артем, волнуясь, облизал. Гриша тупо уставился на Артема и слова не мог вымолвить — это он-то, у которого рот обычно не закрывался! — и вдруг сделался необычайно серьезным. Но руки свои наглые так и не убрал. Сильный запах сирени кружил ему голову хуже выпитой водки с шампанским пополам. Он еще и покурил с пацанами нормально, и от него, должно быть, жутко перегаром несло, но Артем не скривился недовольно, как обычно девчонки делают. Он тоже смотрел на Гришу — но не прямо, а исподлобья, бросая на него странно-трепетный взгляд. И Гриша вдруг подумал о том, что с дороги их не видно — закрывают плотные кусты, и со стороны дома тоже — окна закрывают ветви деревьев. И, когда он в полной мере осознал это, и то, что Артем явно не будет против — черт знает, откуда он это знал — не знал, чувствовал просто и все — он наклонился и поцеловал Артема в его полуоткрытые, блестящие от слюны, пухлые губы. На следующий день Гриша старательно делал вид, что ничего не произошло. Хвастался перед пацанами во дворе тем, сколько телок он успел перетрахать в Будапеште — его послушать, так в столице уже не осталось ни одной, которая не успела бы побывать в его постели. Артему в глаза не смотрел. Тот ему, впрочем, тоже — он никак не мог объяснить самому себе, почему он вчера не оттолкнул Гришу и не убежал даже тогда, когда тот его уже силой не удерживал, а наоборот — и на пьяный поцелуй ему отвечал, и трогать и гладить по спине и плечам себя позволял охотно. Также он не мог понять, почему каждая Гришина история про его любовные похождения била наотмашь по лицу. В тот вечер он не стал во дворе засиживаться. Ушел рано и до утра на гитаре бренчал — он понятия не имел, что ему делать с чувствами, которые держали за горло и тяжкой безнадежностью давили на грудь. Одно он решил твердо — Гришу надо избегать. Не попадаться ему на глаза, обходить десятой дорогой, обнимашки их и поцелуи в кустах сирени забыть как страшный сон. Нет, сон это был, безусловно, прекрасный, но все-таки лучше для них обоих выкинуть минутное помешательство из головы. Но забыть не получалось — Гриша, казалось, как назло, попадался ему постоянно, и Артем, хоть сразу же на другую сторону улицы переходил, от того, что они виделись постоянно, выбросить его из головы не мог. Он перестал тусоваться с дворовой компанией, в которую входил Гриша, и считал время до того дня, когда Гриша уедет. Он всегда уезжал, а Артем, еще будучи маленьким, всегда его ждал. Он восхищался им и мечтал когда-нибудь стать таким же классным и крутым, как Гришаня, ну а когда вырос, понял, что все это время он немного другого хотел. Теперь уже он завидовал не самому Грише, а его девушкам — каждый вечер он провожал домой новую. Артем глядел на это из своего окна на втором этаже пятиэтажки и злился бесконечно, чувствуя такую слабость, такую беспомощность, что у него начинала кружиться голова. В тот вечер Артем впервые вышел во двор, потому что от общих знакомых услышал, что Гриша собрался на речку. Достал вместе с приятелем машину, позвал девчонок и уехал на весь день, с расчетом на вечер. И, если все пройдет удачно, то и на ночь. То, что у Гриши все сложится, никто не сомневался — он умел девчонок уломать, лил им в уши всякое, умел уговаривать и убеждать. Его отсутствие для Артема, который замучился уже дома сидеть, было как зеленый свет. Он вышел с гитарой — пацаны частенько просили его сыграть. Чем больше было выпито, тем лиричнее становились песни. Сам Артем не пил, но и его на лирику потянуло — чем ближе к ночи, тем очевиднее, что Гриша неплохо проводит время на озере. Это и с самого начала было понятно, но от того не менее больно. Тоска теснилась в его сердце и разрывала грудную клетку, пока не вылилась в строчках, которые он написал бессонными ночами в своих мыслях о Грише. - Ты мое море, и в тебе захлебнулось сейчас мое сердце, — напевал тихо Артем, думая в этот момент о том, какой ничтожный повод послужил ему вдохновением для написанием этих прекрасных, трогающих за душу строчек. Гриша спьяну спутал его с девушкой и в темноте несколько раз его поцеловал — и этого хватило, чтобы так зацепить. На самом деле, зацепил Артема Гриша, конечно же, намного раньше, но именно это стало отправной точкой его помешательства. Играя, Артем настолько глубоко ушел в свои невеселые мысли, что не заметил, как пацаны вокруг настолько прониклись, что притихли, как некоторые девчонки уже плакали, и как сам Гриша, неожиданно вернувшийся, не сводит с него внезапно протрезвевших глаз. Он, который все это время пытался убедить самого себя, что те чувства, которые он испытал, зажимая Артема в кустах сирени, случайны, что на самом деле он без ума от девчонок — не от какой-то конкретной, а от всех и сразу, в этот момент, посмотрев на такого вот Артема, который пел о любви, сразу все понял — про него, про себя, про них. Он думал о том, что Артем — самый лучший из всех людей, которых ему когда-либо доводилось знать. Что он искренний, хороший и чистый, как слеза младенца. Что, если ему, Грише, долбоебу и распиздяю, повезло настолько, что его полюбил такой вот человек, то упускать этот шанс ни в коем случае нельзя. Он дождался, когда Артем допоет, когда поднимет на него свои ясные, наивные глаза — они сразу же округлились от удивления, да и сам Артем чуть не поперхнулся, его увидав, потом дождался, когда все разойдутся, и он сможет рядом присесть на скамейке. — Сыграешь мне еще раз? — попросил его Гриша, глядя на него непривычно робко. — Не буду, — уперся Артем. Он совершенно не собирался тут перед ним разыгрываться, да и песня эта не предназначалась для его ушей, хоть и была про него написана. — Ну почему? Сыграй, пожалуйста. А я тебе… Я тебе нарву сирени, — пообещал Гриша. Тут же сорвался с места и побежал — к окнам той самой злющей бабки. Туда старались не соваться даже самые смелые, но Гриша, который задался целью Артема поразить, смело перепрыгнул через забор, полез на дерево и начал ветки ломать. — На, держи, — Гриша сунул ему огромный букет душистой, покрытой каплями влаги, белой сирени. — Сыграй, пожалуйста. Артем смутился. Он не знал, куда ему этот веник девать и какое-то время просидел так, сжимая его в руках. — Проси у меня что хочешь, — продолжал настаивать Гриша. — Вот все, что угодно. Только сыграй. — Ладно, — наконец, согласился Артем и отложил на скамейку ворох. — Ничего не надо мне от тебя. Просто сыграю. В ту ночь они так и не расстались — Гриша отправился его провожать. Но и доведя до дома, отпустить не мог — все уговаривал еще посидеть на лавочке возле подъезда и покурить. А когда Артем все-таки прошел в дом, зашел за ним следом, и там, в темноте сонного подъезда, прижал к себе и поцеловал. Артем, у которого в одной руке — гитара, в другой — огромный букет, ни оттолкнуть, ни оказать еще какое-либо сопротивление не мог. Да и не хотел, если быть до конца честным. По правде говоря, он только и мечтал о том, чтобы Гриша никогда, ни на одну минуту не выпускал его из своих объятий. Почти целое лето они провели вместе — и не было уже никаких поездок на озеро с девочками. Гриша, который не планировал изначально пробыть здесь так долго, задержался аккурат до начала учебного года. Он везде ездил и ходил только с Артемом, ночевал тоже через раз у него. И даже когда Артема увезли на дачу к бабушке, Гриша добрался на автобусе до поселка и через окно к нему влез. Артем верил ему безоглядно и преданно, не задавал лишних вопросов и ни о чем не просил. Когда их лето любви подошло к концу, и Гриша сказал, что ему надо возвращаться в Будапешт, Артем отпустил его с легким сердцем. Он и представить себе не мог, что после всего того, что между ними было, Гриша сможет его забыть или еще в кого-нибудь влюбиться. А вот сам Гриша пробовал — да, он правда старался, потому что к тому времени туманный наркоз первой влюбленности у него уже немного прошел. Он пораскинул мозгами, прикинул, что нормальному пацану такие отношения — зашквар, что у них с Артемом нет будущего, и что надо прямо сейчас переломить себя, пока никто не узнал, пока никто их не застукал, пока не стало слишком поздно, пока его не затянула эта воронка. Иначе потом будет гораздо хуже. Он уехал тогда, чтобы не вернуться. Он не писал, не звонил, и так сильно увлекся попытками забыться, что в конце концов его выгнали из школы за все его сумасшедшие выходки. Попытавшись переломить себя, он себя сломал, и только одному человеку было под силу его обратно склеить. Во время последующего за отчислением из школы запоем, сразу после драки, когда Грише сломали руку, а он это даже понял — настолько был объебан и пьян, ему пришла в голову мысль позвонить Артему, который, как ему казалось, уже его совсем не ждет. Но голос его — такой родной, мягкий, пропитанный любовью и теплом, сразу же возродил в нем то, что Гриша все это время старательно в себе уничтожал. В нем моментально снова поднялась эта волна тяги, желания, нежности. Гриша бы убил сейчас за возможность посмотреть в голубые глаза Артёма, вдохнуть запах его кожи, в губы, такие притягательно приоткрытые, поцеловать. Он сидел прямо на асфальте, в незнакомом районе старого Будапешта, прижимая к груди сломанную руку — мимо прогуливались проститутки, рядом сидели бомжи, распивающие «палинку», и сердце его сжималось при мысли о том, что Тёма его простил, что Тёма его ждет, что его любимый мальчик на него даже не обижается, а просто хочет узнать, когда они наконец смогут встретиться. — Скоро, малыш, скоро, — шепчет Гриша и едва не плачет — не от боли (хотя рука болит просто пиздец), а от того, что он безумно, невыносимо, страшно соскучился по Артему так, что ему хочется волком выть. Но он бодрится, сам успокаивает Артема, обещает ему с три короба, но на самом деле успокаивает сам себя. Что он сможет, что он выдержит все те испытания, которые ему надо пройти на пути со дна. То, что сейчас он находится на дне, Гриша хорошо понимал. Как и то, что Артема он совершенно не заслуживает. Нужно еще хорошенько постараться, чтобы заслужить — хоть Артем и уверяет, что Гриша ему нужен любой, и желательно прямо сейчас, гордость Гриши не позволяет ему заявиться к любимому ни с чем. Он должен сделать так, чтобы они могли быть вместе — и для этого ему определенно нужно ехать в Москву. Его более старшие товарищи уже давно там, уже кое-что заработали, кое-как, но вроде бы неплохо, устроились. Там деньги, там перспективы, там жизнь. А когда он устроится сам, перетащит к себе и Артема — когда у него будет, что ему дать. Попытки устроиться сильно затянулись — у Гриши совершенно ничего не получалось. Город не слишком приветливо принял пацана, который даже школу не смог окончить. Друзья охотно помогали и давали кров и приют, но они не могли делать это бесконечно. Перебивающийся случайными заработками Гриша мог позволить себе только койку в хостеле и поесть через раз. Но он все равно умудрялся откладывать — во всем себе отказывал, периодически ночевал на вокзале и стрелял сигареты, чтобы хватило на билет до Тюмени. Он во многом мог себе отказать, но только не в возможности Артема увидеть. От того, что Гриша не мог признаться ему в том, насколько плачевны на самом деле его дела, было только тяжелее. Когда он приезжал, обязательно привозил Артему какой-нибудь подарок (он постоянно искал ему классные шмотки по московским дисконтам) и всегда старался его куда-нибудь отвезти. И никакие отказы Артема, который был вовсе не дурак и догадывался, какой ценой ему достаются эти деньги, не воспринимал. Гриша пытался сделать это время, которые они проводили вместе, незабываемым — ведь это были единственные просветы абсолютного и безоблачного счастья в его мрачном, полном почти непреодолимыми трудностями, существовании. И он хотел запомнить каждую минуту рядом с Артемом, чтобы потом, когда он будет лежать на верхней койке в переполненном людьми хостеле, после целого дня тяжелой и муторной работы, перебирать в памяти эти мгновения и жить в ожидании новой встречи. Артем поначалу пытался спорить с Гришей, говорил, что он готов ехать с ним уже сейчас, что ему ничего такого особенного и не надо, что он сам готов работать, стараться, строить их совместное будущее вместе, но Гриша был неумолим. — Я вернусь за тобой сразу же, как только все наладится, — обещал он ему каждый раз перед их очередным расставанием. — Обещаю. Ты же мне веришь, малыш? И Артем каждый раз кивал, соглашаясь — он верил, да, только вера эта с каждым днем становилась все слабее, а перспективы их совместного будущего все туманнее. Начали возникать сомнения — вдруг Гриша его обещаниями и завтраками кормит только потому, что у него там, в Москве, уже кто-то новый появился, и он ездит к Артему рассказывать свои сказки непонятно зачем и для чего. — У меня нормальная работа появилась наконец-то, малой, — объявил ему Гриша хвастливо в последний свой приезд. — Я работаю в крутом ресторане барменом и нормально так денег имею на леваке. — Это значит, что я могу поехать с тобой? — спросил Артем прямо. Ему надоело ждать, надоело отмалчиваться, он хотел знать — будет Гриша с ним или нет. — Погоди, малой, не гони лошадей, — Гриша опустил голову. Взгляд яркий, честных, испытывающих глаз казался ему невыносимым — прожигал в нем дыру своим праведным гневом. Он и сам не рад, что все так затянулось. По правде говоря, Гриша думал, что стоит ему приехать в Москву, как она падет к его ногам, и у него будет все — деньги, квартира, любимый рядом, но оказалось, что все намного сложнее. Уверенности в себе у него было много, но вскоре она начала таять под гнетом бесконечных неудач. Гриша терял веру в себя, Артем терял веру в них — судьба определенно приготовила этим двоим нелегкие испытания, словно хотела проверить и их самих, и их любовь на прочность. Любая, даже самая слепая и сильная вера, со временем начинает таять, особенно, когда она не получает никакой подпитки, кроме пустых обещаний. Гриша за ним не приедет — никогда, ни сегодня, ни завтра, ни через несколько лет. Чтобы осознать это, Артему понадобилось слишком много времени. Он будто застыл в том лете, когда они с Гришей впервые поцеловались в этих кустах сирени — но сирень отцвела, кусты поломали, злющая бабка померла, и только пятиэтажка все еще стоит. А Артем не может двигаться дальше, не может найти в себе силы — Гриша держит его на удочке своих обещаний слишком долго. Но пора было отправляться в свободное плавание — а Гриша пусть отправляется в свое. Он лег спать с твердым намерением закончить эти ни к чему не ведущие отношения, а утром проснулся от нестерпимо сильного запаха сирени. Артем открыл глаза и увидел, что комната ими закинута — повернул голову, уставился в приоткрытое на ночь, чтобы не было душно, окно. Выглянул в него и увидел — Гриша стоит прямо под его окнами. В одной руке — веник сирени, в другой — он поднял ее победоносно вверх, чтобы Артему хорошо было видно и без очков, что он держит — билеты. На этот раз два. Гриша вернулся снова, как возвращался уже множество раз — туда, где он оставил свое сердце. Но только теперь он вернулся, чтобы Артема с собой забрать. И сейчас, видя как на лице любимого расцветает улыбка — самая прекрасная, светлая и искренняя улыбка в мире, ради которой Гриша все это время ебашил как проклятый — он понял, что все это было не зря. Весь мир стоил того, чтобы увидеть эту улыбку.