Пяти дней хватит, чтобы...

      — Ты любишь карусели? Аттракционы?       Он усмехается, зажимая зубами горькую (я точно знаю, я недавно попробовала) сигарету, а потом поворачивает голову и сплёвывает в муть озера, умудрившись не выронить сигарету изо рта. Её дым тонет в молочно-белом тумане, который окутывает нас, рябит, застилает всё вокруг. Мы как будто в дурацком советском мультике про Ёжика, который пошёл в гости к другу-Медвежонку и заблудился в тумане.       Только в итоге с Ёжиком и Медвежонком всё было хорошо — я точно не помню, я этот мультик смотрела лет в пять, но если бы конец был печальный, наверняка это событие неизгладимым отпечатком осталось бы на гипсовом полотне моей психики. Меня и его — того, с кем я плыву в одной лодке, — и авторов этого мультика, если они живы ещё, конечно, не ждёт хороший финал.       — К чему это? — отвечаю я, кисло улыбаясь и ёжась. Глубже прячу руки в карманы утеплённой джинсовки, чтобы скрыть дрожь. Я всё время дрожу и всё время кривлю мины, как будто у меня лицевые нервы живут своей жизнью. Дрожу, потому что физически ощущаю, что земля уходит из-под ног (Сашка Васильев пел об этом в одной из песен, придурок меланхоличный, он вообще не знал тогда, что это такое). Дрожу, потому что мне всего лишь двадцать и потому что я не хочу умирать. Дрожу, потому что из-за резких изменений, творящихся с планетой, повысилась влажность воздуха, теперь почти везде туман, не только здесь.       А мины кривлю, потому что хочу заявить (то ли себе, то ли ему, то ли просто этому миру, который решил скинуть задолбавших его людей с себя, как вшей), что мне не страшно, мне весело, я панк, гот и эмо, и вообще все субкультуры, которые хоть какое-то отношение имеют к восприятию смерти, и вообще я ни на что не жалуюсь — не мне одной умирать через пять дней, а всему человечеству.       Он толкает вёсла и гребёт, смеясь надо мной, и низкий смех его рассыпается, оседая невидимыми капельками на ледяной глади озера. Боже мой, ему бы с его смехом пойти на запись закадрового смеха для комедийных сериалов, которые крутят по ящику, может, их было бы приятнее смотреть. Только… Кто сейчас его позовёт на запись чего-либо?       — Мы, между прочим, сейчас на самом большом и самом классном аттракционе.       Когда мы узнали о том, что происходит, мы где-то часов двенадцать не могли в это поверить. Думали, что все средства массовой информации (включая независимые каналы в «Телеграме») захватили фрики, почитатели лженауки, которые что-то напутали и теперь патетически пророчат конец света. Нам звонили наши друзья и родственники, они охали и ахали, причитали, а потом мы увидели, как на улицах начала раздаваться стрельба, начали кричать люди, на которых нападали и к которым никто не приходил на помощь, витрины магазинов разбивали мародёры… Новость о конце света, который ждёт всё человечество через неделю (на тот момент; с тех пор прошло два дня), исключительно точным фильтром вывела наружу всю гниль и грязь этого мира. События фильма «Судная ночь» в реальной жизни, бесплатно и без рекламы. Только мы и наши жизни — мы закончимся, как фильм, через пять дней.       — Сломался твой аттракцион. И вообще я их не люблю.       Поэтому мы взяли машину и уехали из города, отключили свои телефоны, чтобы хоть последние несколько суток провести, не тратя ни единой секунды на разглядывание экрана смартфона. Всё равно связь уже не работает, электричества нет, а там, где мы сейчас, это всё кажется неважным. Да и нигде, наверное, это не кажется важным…       Мы на озере, на котором было одно из наших свиданий. Месяц назад. Сюда тогда приехала толпа девятиклассников, они отмечали свой последний звонок и орали, распугав всех чаек. Но нам было хорошо. Всего месяц назад — месяц назад!!! — мы даже не представляли, что в конце июня нашу планету кто-то раскрутит, как игрушечный волчок, и будет подгонять, пока всё не смешается в один комок: параллели, меридианы, острова, моря, жирафы и люди, пока воды не выйдут из берегов, пока гравитация не ослабнет и пока… Я не хочу об этом думать. Но я думаю.       И он видит, что я об этом думаю. Кладёт вёсла, берёт сигарету, затягивается. Он смотрит прямо мне в глаза — спокойный, даже покорный, вряд ли он принял то, что ждёт нас, но разве он позволит себе сказать об этом вслух?       — Серьёзно? Круто же.       — Вообще не круто, — отзываюсь я, сильнее ёжась. Водолазка под джинсовкой тонкая, а ведь она, вообще-то, рассчитана на более холодные месяцы. Погода сильно изменилась в последнее время. — Меня с детства тошнило даже на простых качелях.       — Вот так решаешься с человеком умереть в один день, а потом узнаёшь, что у него с вестибуляркой проблемы, — он поддразнивает меня, выбрасывает сигарету в озеро (кому сейчас какое дело до рыб и до экологии?), а потом тянется к своему рюкзаку, который стоит рядом с моим между нами.       — Я, что ли, в этом виновата? — интересуюсь я хрипло. Оглядываюсь вокруг, пока он борется с заевшей молнией. Туман из молочного превращается в густой серый, а небо над нами, тоже окутанное туманом, темнеет на глазах. Я не знаю, сколько часов сейчас по-настоящему длятся сутки, наверное, двадцать. Или уже девятнадцать. Как на другой планете, на Марсе. Я не вижу солнца, не вижу луны. И увижу ли? Сейчас повсюду туманы…       Он наконец справляется со своим рюкзаком, молния звенит, а он вынимает из недр походного рюкзака тёплый джемпер со смешным новогодним узором. Мама прислала ему такой на Новый год, а потом, весной, позвонила с претензией, почему это на фотографиях не видно, что он его носит? Мы долго смеялись — апрель, конечно, самое время для оленей и «Merry Christmas!», но я честно отправила его маме в «Вайбере» десятка два фотографий. Там был целый сюжет, где её красавец-сын разгуливает по городу в этом свитере, проверяет соцсети, кормит голубей, завязывает шнурки, курит, когда стоит на остановке, покупает бананы в «Пятёрочке»… Да, с количеством фотографий, пожалуй, вышел перебор — эта женщина потом звонила мне, а я десять минут объясняла ей, как очистить память на телефоне.       — Ух ты, с Рождеством, — говорю я с сарказмом, до последнего не желая принимать, что меня хотят облачить в эту вязаную зелено-красную милоту. Но под его взглядом (как, ну как описать этот взгляд?) сдаюсь и покорно поднимаю руки. Немного тесно из-за джинсовки, зато тепло.       — И счастливой Пасхи! — парирует он, снова берясь за вёсла, а потом откладывая их — какая разница, куда плыть, всё равно не видно ни черта. У нас есть, конечно, фонарик с собой, сильный такой, с ним можно ходить на экспедиции, но ни я, ни он не хотим доставать его.       — С Международным женским днём! Женского счастья, мудрости и счастливого топота ножек по утрам! — я почему-то считаю, что будет смешно сейчас процитировать ляпистую открытку, которую традиционно прислал кто-то из родственников в каком-то мессенджере. Через пять дней ни меня, ни его не станет, а всё, что я помню — это то, как выглядели глупые картиночки и что на них было написано.       — О-о, да что ты! Тогда — с Днём пограничника!       — С Днём русского языка!       — С Днём кошек!       — С Днём весны и труда!       Мы срываемся на хохот, как идиоты, и повод для смеха у нас, конечно, тоже идиотский. Мы просто вспоминаем все праздники, вплоть до религиозных и сельскохозяйственных, все праздники, которых у нас уже никогда-никогда не будет, пока не переходим на абсурд, подбирая случайные слова, создавая новые праздники…       А потом совсем темнеет. Вокруг нас — стена тумана.       — Сейчас всё равно, когда будет какой праздник, понимаешь? Хоть сегодня, сейчас можем отметить Новый год.       С наигранным оптимизмом у него всё плохо — наверное, это почти единственное, в чём он проигрывает. Мне гораздо больше нравился он в обычное время, тогда равных ему в том, чтобы всех критиковать и искать во всём минусы, было не занимать. Я снова кривлю рот.       — Так неинтересно. Я не могу без икры, шампанского, поздравления президента…       — Ну, у тебя есть этот свитер, — он кивает на большую глуповатую морду оленя у меня на животе. Я поддразниваю:       — А у тебя нет!       — Поносишь — мне отдашь, — назидательно говорит он.       — С чего вдруг? — противлюсь я. — Если тебе холодно — сходи в магазин и купи себе такой же.       Он хрипло смеётся. И я вспоминаю, как когда-то, когда поняла, как много чувств к нему испытываю, назвала его соавтором своего счастья. А он посмеялся и сказал, чтобы я меньше увлекалась сочинительством и читала своих «инстаграмных поэтиков», а то порой со мной общаться страшно. Любое воспоминание сейчас кажется грустным, даже те, благодаря которым в волшебном мире Гарри Поттера я смогла бы вызвать Патронуса. Меня ничего не радует по-настоящему, кроме того, чтобы видеть его — напротив себя, здесь, сейчас. Больше ничего не важно, не реально и не значимо.       Мы достаём фонарик для экспедиций и закрепляем его. Столб белого прожекторного света бьёт вверх, над нами в дымке тумана тонет пятно неестественного месива. Я смотрю наверх всего раз, а потом решаюсь больше так не делать. И без того дурно. До сих пор дрожу, даже в этом рождественском свитере.       — Ла-адно, — он потягивается. Я вижу, что он хочет спать. Мы эти двое суток почти не спали из-за нервов и из-за того, что во сне сильнее ощущаешь физические изменения, которые творятся с твоим телом и с твоей планетой. Не знаю, сколько мы ещё продержимся — меня привлекает идея мирно умереть во сне, но хочется, всё-таки, не терять ни одной оставшейся минуты. — Что тогда мы можем сделать? На что нам хватит пяти дней?       Я кривлюсь и задумываюсь. В любой другой день я бы непременно сказала бы, что хотела бы перед смертью успеть прыгнуть с парашютом или нырнуть с аквалангом — ага, сейчас только и получится, что нырнуть в это серое озеро, без акваланга. Или что завела бы пингвина, хаски, фламинго и семью капибар, но где мне их сейчас достать? Или что отправилась бы в какую-нибудь Бразилию, где ела бы сочные фрукты до отвала…       — Пяти дней хватит, чтобы… — неуверенно начинаю я, рассматривая свои ладони. А потом мотаю головой и с улыбкой смотрю на него. Он внимательно ждёт, но я быстро сдаюсь. Оказывается, я такая пессимистка, когда до дела доходит, а ведь и в школе, и в институте меня считали волевой и несгибаемой. — Давай ты. Идей нет.       — Пяти дней хватит, чтобы… — покорным эхом отзывается он. И я вижу, как на его лице расцветают те же мысли: вот что можно успеть здесь, сейчас, сиюминутно, без каких-то ресурсов, с последними трёмя банками энергетика на двоих? Он задерживается взглядом на моих волосах, спускается к моим глазам, улыбается и произносит: — Чёрт, не знаю, чтобы что.       — И я не знаю, — мяукаю я. А потом мне становится ещё холоднее. Потом вдали гудит ветер, какой-то ненормальный ветер, он свистит и рыдает, я такого раньше не слышала. Нашу лодку толчком отправляет вперёд, и я вижу, как по озеру идут волны.       Я пересаживаюсь на его сторону, он двигается к самому краю, и я сажусь рядом, опускаю голову ему на плечо. Хочется услышать какую-нибудь самую дурацкую шутку, хоть пересказ любой смешной картиночки, которыми пестрят наши с ним диалоги во всех социальных сетях, но он только целует меня в макушку и шепчет:       — Поспи, зайка.       Наша лодка плывёт куда-то назад, я не знаю, что там, но мне уже не страшно. Под моими сомкнутыми веками пляшут цветные блики, это от того, что я перед моим носом фонарь. И, наверное, всё могло быть гораздо хуже.