Я прихожу с темнотой

      — Ты кто?       Мальчик заозирался, но никого не увидел. В лесу постепенно сгущались сумерки, и звонкие дневные звуки сменялись пронзительными ночными. Они раздавались сразу отовсюду, казались куда громче, чем прежде, и у мальчика медленно, но верно душа уходила в пятки. Каждая тень в темнеющем лесу шевелилась и тянулась к нему.       — Степа… Степа Тесак, — пробормотал мальчик.       — И что ты здесь делаешь, Степа Тесак? — голос вроде бы был мужским, а может, и женским — определить сложно: он одновременно и шептал, и шелестел, и свистел сотней птиц.       — Я за… заблудился, — выдохнул мальчик, судорожно сглотнув. — А ты кто? Леший?       — Нет, — стрекочущий насекомыми голос, казалось, приблизился, а в лесу меж тем стало еще темнее. — А тебе никто не говорил, что нельзя говорить с незнакомыми? И тем более называть им свое имя?       — Говорили, — Степа хлюпнул носом.       — И что в лес нельзя одному ходить?       — Говорили…       — А знаешь, почему?       Тесаку показалось, что тьма окутала его со всех сторон. Сквозь густую листву едва проникал свет полумесяца. По лесу пронесся далекий вой.       — Здесь волки. И кабаны. И нечисть. И Баба Яга.       — Нет. Здесь я.       Повисла тишина, но Степа в конце концов рискнул спросить:       — А кто ты?       — Никто.       — А… — мальчик замялся. Пять лет жизни его к таким сложным разговорам не готовили. — А как тебя зовут?       — Меня никто не зовет. Я прихожу сам. С темнотой. Я везде.       — А твое имя?       — У меня нет имени. Я еще до людей и имен. Я всегда.       Тесаку показалось, что кто-то коснулся его плеча, и он отшатнулся. Кто-то засмеялся. Или это заухала сова?       — Это неправильно! У всех должно быть имя.       — Не у всех.       — Но это же неудобно! Мне надо как-то обращаться к тебе.       — Как хочешь.       Тесак серьезно задумался. Имен за свои внушительные пять лет он слышал много, но все были какие-то не те.       — Саша?       — Почему Саша? — темнота обволакивала, медленно колыхаясь, а в шепчущем голосе, казалось, слышалось любопытство.       — Так дедушку звали. Бабушка сказала, что это значит «защитник».       — Ты видел своего дедушку?       — Нет, он умер давным-давно, папа еще совсем маленький был.       — Как ты?       — Нет, не такой маленький, — после некоторого раздумья отозвался Тесак. На месяц, похоже, наплыла туча, потому что даже лунный свет померк. Дальние деревья канули во мрак, да и силуэты ближайших лишь угадывались по очертаниям. Мальчик поежился.– Ты меня съешь?       — Почему ты так считаешь?       — Бабушка сказала, что в лесу меня съедят волки. Или Баба Яга. Или леший.       — Леший тоже съест?       — Нет… — Тесак растерялся. — Просто заберет.       — А куда?       — Как куда? В лес, в самую чащу!       — А зачем?       Мальчик совсем запутался и некоторое время молчал, серьезно размышляя и пытаясь вспомнить, что говорила на эту тему бабушка.       — Тоже… съесть?       На сей раз смех походил на скрип ветвей. Кто-то опять коснулся его, на этот раз тронув за запястье. Это было очень странно — не холодное и не теплое, такое мимолетное, точно легким пером провели, и не поймешь, что это.       Степе показалось, что он ослеп, так стало темно, он даже поморгал, пытаясь уловить разницу. С открытыми глазами все было серее. В глаза точно ветерок подул, и Тесак зажмурился. Тогда что-то неуловимое легло на его глаза.       — Спи.       — Мне надо домой… меня мама с папой ждут… и бабушка… — мальчик задрожал. Ему не было холодно или страшно, он не мог понять, что чувствует, но темнота словно сжимала его со всех сторон, и оттого дрожь не унималась.       — Спи.       Тьма уплотнилась, и Тесак перестал трястись. Тело обмякло, но он не упал –темнота держала его.       — Ты меня съешь?       — Спи.       И Степа уснул. Последнее, что он помнил — будто что-то невесомое коснулось его лба. Как поцеловало. ***       Проснулся Тесак оттого, что кто-то блеял ему на ухо. И было мокро. Мальчик открыл глаза и обнаружил печальную овцу, скорбно жующую его рукав.       — Уйди! — буркнул мальчик, отпихивая приставучую морду. Овца снова заблеяла.       — Степка! — к ним подбежал ошалевший Гриша, местный пастушок. — Мы тебя всем селом искали! Где ж ты был?!       — Я… — Тесак растерянно хлопал ресницами. А где он был? Он гулял в поле, потом решил нарвать земляники на опушке, потом заметил красивую бабочку… а потом? ***       Было темно. Если закрыть глаза — всегда темно, но сейчас было намного темнее, и когда Степа открывал глаза, ничего не поменялось.       — Наверное, я сплю?       — Наверное.       Тесак вздрогнул и вдруг вспомнил все, что случилось ночью. Стало страшно. Немного.       — Это ты?       — Я.       — Ты пришел за мной?       — Нет. К тебе.       — А зачем?       Шелестящий, точно листья деревьев, смех.       — Ты начал задавать правильные вопросы. Мне интересно. Я буду к тебе ходить.       Тесак некоторое время молчал, обдумывая происходящее. Темнота переплеталась с тишиной, дрожа вокруг, словно марево. Тогда голос, подобный щебету птиц и реву медведей, раздался вновь:       — А почему «защитник»?       — Ну… так дедушку звали. Саша — это Александр. Красиво, правда? И потом, ты же вывел меня из леса! И не дал волкам и Бабе Яге меня съесть.       Смех ветерком прошелся по невидимой траве.       — В лесу нет Бабы Яги.       — Но волки-то есть, — уверенно парировал Степа. Ему чудилось, будто он покачивается на уютных волнах темноты, которую нельзя потрогать, но в ней можно лежать. Она была вроде как теплая. Как летняя ночь.       — Волки обычно не нападают на людей.       — Правда?       — Да.       И голос, шелестя и рыча, начал рассказывать о волках. ***       Некоторых детей невозможно отправить спать, но Степа всегда с радостью бежал в кровать, потому что, едва он закрывал глаза, все погружалось во тьму. И с нею приходил он — никто, голос… или просто Саша. Он рассказывал Тесаку о животных, о мире, о людях. Рассказывал сказки и разные удивительные истории. Мрак уютно окутывал мальчика, пока голос нашептывал и насвистывал. Степа больше никогда не видел снов, но зачем, если есть Саша и его рассказы?       Темноты Тесак тоже больше не боялся, ведь у него в ушах раздавался знакомый голос, сотканный из тысячи звуков, а что-то невесомое словно брало за руку и вело, куда нужно, отпуская, едва он переступал границу света. ***       Но самое странное, что постепенно голос менялся, хоть и очень медленно, так что мальчик даже не замечал этого. Только однажды он вдруг осознал, что голос больше не нашептывает сказки — тысяча звуков слилась в один, чистый и звонкий, весенним ручьем лившийся в уши.       — Твой голос… что с ним?       Саша прервался на полуслове.       — А что с ним?       — Он изменился.       — Разве? А каким он был раньше?       Тесак нахмурился, пытаясь вспомнить. Темнота вокруг не двигалась, с головой завернув его уютное одеяло, как в кокон. Разве голос не всегда был таким?       — Наверное, показалось.       — Наверное.       И звонкий, ребяческий голос продолжил начатую сказку. ***       Вскоре Степе почудился слабый запах лесных трав, особенно аромат терпкой полыни и сладковатой земляники. Он усиливался и приятно щекотал ноздри, предвещая приход Саши. Хотя от Саши всегда так пахло, разве нет? Они же познакомились в лесу, когда Тесак пошел за земляникой… ***       Потом его кто-то взял за руку. Не коснулся, будто легким перышком провел, а именно взял — Тесак почувствовал пальцы на запястье, теплые, как мрак вокруг, как летняя ночь. Но разве Саша не всегда сжимал его руку, показывая, что пришел снова?       А потом Саша разрешил ощупать его лицо. Степа ничего не видел в темноте, поэтому Саша аккуратно направлял его пальцы, давая потрогать высокий лоб, чуть курносый нос, щекочущие острые ресницы, пухлые улыбающиеся губы и мягкие волосы. Наверное, Саша был очень симпатичным мальчиком. И знал так много увлекательных историй! Он по-прежнему приходил каждую ночь, рассказывая что-то новое, а Тесак в ответ рассказывал, что случилось с ним за день. Саша слушал, держа его за руку, и смеялся, поддерживал, отвечал, иногда что-то советовал.       И никто и никогда не обижал Степу. Во-первых, он знал много забавных и интересных историй, а еще все-все-все предания с самого основания Диканьки. А во-вторых, если ты днем обидишь Степу, то ночью тебе приснятся кошмары, от которых ты не сможешь очнуться до самого утра. Правда, об этом редко кто-то помнил, но Тесака больше никто и никогда не трогал.       А еще спустя некоторое время Тесаку стало казаться, что темнота становится не такой темной. Она серела и серела, постепенно Степа начал различать силуэт сидящего напротив человека. Он был ниже Тесака, кудрявый, плотно сложенный.       Через несколько месяцев Степа впервые увидел его улыбку и красные, как спелая земляника, губы. А потом — и глаза. Светлые, серовато-зеленые, как полынь, которой от него пахло, чуть прищуренные в насмешке, которая часто сквозила в его голосе, когда он начинал задавать вопросы.       — Ты и теперь будешь говорить, что так было всегда? — спросил Тесак иронично. — Мне уже давно не пять лет.       — Знаю, — кивнул Саша, тряхнув светлыми мягкими локонами, которые удивительно шли его голосу. — Тебе недавно исполнилось семнадцать.       Голос, кстати, немного изменился — потерял детскую задорность и звонкость, больше соответствуя сидящему напротив молодому человеку лет двадцати пяти.       — Теперь я тебя вижу. Почему?       Саша протянул руку и привычно взял уже не мальчика, а юношу за запястье. Пальцы его были теплыми — как летняя ночь. Но уже более ощутимыми, нежели десять лет назад.       — Твои глаза привыкли к темноте.       — Нет, — помотал головой Степа, — к темноте я привык давно, темнота была со мной все эти годы. Темнота — это ты.       — Не совсем, — Саша улыбнулся, чуть сжав пальцы и, похоже, наслаждаясь этим ощущением. — Я не темнота. Я Саша.       — Раньше ты говорил другое, — с недоумением произнес Тесак, разглядывая молодого человека в зеленом сюртуке, как на картинке в книжке, которую он видел в детстве на ярмарке. Они, сельские мальчишки, тогда столпились вокруг диковинки и во все глаза смотрели, как продавец листает ее. В селе книги были церковные, разумеется, в них не было таких картинок! Мальчишки вскоре разбрелись, а Степа так и стоял, открыв рот и глядя на человека в зеленом сюртуке и с подзорной трубой. Он так и не узнал, что это была за книга и что за человек, но это было и не важно — именно в тот день он твердо решил обучиться грамоте. Саша его поддержал, помогая запоминать буквы. А сейчас он очень походил на человека из книги, который накрепко отпечатался в памяти Тесака. Даже треуголка рядом лежала такая же.       — Раньше — да. А потом ты дал мне имя.       — Это так важно? — Степа почесал в затылке свободной рукой. Ему не хотелось, чтобы Саша отпускал его ладонь. — Ты всегда говорил, что имена — это очень важно. Не стоит сообщать нечисти свое имя и все такое…       — Именно. Ты назвал меня, ты меня определил. Ты сказал, что я защитник, — Саша наклонил голову к плечу, — и я стал тебя защищать. Я рос с тобой и рос благодаря тебе, потому что ты решил, что мальчики растут. Ведь все мальчики растут, верно? Сначала у меня был только голос — такой, который бывает у всех детей. Потом ты придумал мне запах, потому что встретил меня в лесу, собирая землянику, идя между кустов полыни. Потом ты смог меня касаться, а теперь — и видеть.       — Поэтому ты одет как картинка в книжке! — осенило Тесака. — Именно так я тебя и представлял.       Саша усмехнулся и, отпустив его, нацепил на непокорные кудри треуголку.       — Что бы ты хотел услышать сегодня?       — А мы можем… прогуляться? — спросил Степа. Саша пожал плечами и поднялся на ноги, протягивая ему руку.       — Если тебе нравится гулять в полной темноте.       Тесак улыбнулся и крепко схватился за его ладонь, поднимаясь.       — Уже больше десяти лет как нравится. ***       Степан торопливо поправлял бумаги на столе, доливал свежие чернила в чернильницу, проверял, чтобы в участке не было ни пылинки — сегодня должен был приехать новый сельский пристав, и писарь очень старался, чтобы не ударить в грязь лицом перед новым начальством. Тесак открыл окно, впуская свежий воздух, пахнущий дождем и земляникой — наверное, кто-то вернулся из леса с полным лукошком. Люди торопились по домам — несмотря на раннее время, на улице стремительно темнело, приближалась гроза. Степан закрыл окно, надеясь, что гроза не застанет нового главу управления полициив пути. Зашумел дождь, за окном громыхнуло, и Тесак зажмурился от неожиданно громкого звука.       — Добрый день.       Тесак, не поверив своим ушам, приоткрыл глаза.       — С… с…       — Александр Христофорович Бинх, ваш новый пристав.       Его голос потонул в очередном раскате грома, а Степан прикусил язык, не давая сорваться родному имени. А еще он попытался не пялиться так откровенно на мужчину лет тридцати или тридцати пяти — точную копию его Саши, который продолжал взрослеть вместе с Тесаком, а точнее — быстрее него, всегда оставаясь старше. Но если в детстве и год разницы казался целой вечностью, то потом эта разница увеличивалась на два, три года… пять лет… разница так и оставалась по сей день, но теперь казалась совершенно незначительной.       — Степа… Степан Тесак, — выпалил молодой человек, взяв себя в руки. — Да только меня все просто Тесаком кличут.       Бинх деловито кивнул ему и шагнул через порог, прикрывая дверь. Звуки грозы утихли, оставшись на улице.       — Тесак так Тесак. Ну, рассказывай, что у вас тут.       Они сидели в участке до позднего вечера. Александр перебирал бумаги, что-то отрывисто спрашивал, просматривал отчеты, разбирался, что где лежит — в общем, принимал дела. И каждое движение казалось таким знакомым…       Дома Степан еще долго не мог заставить себя лечь в постель. Вычистил печь, выскреб стол, вымел сор… но с утра нужно было на работу, а ну как проспит? Тесак все-таки разделся и нырнул под одеяло. Едва он закрыл глаза, как наступила привычная темнота. Запахло земляникой и полынью. И кто-то взял его за руку.       Тесак торопливо распахнул глаза и сел на кровати. Как ни странно, непроглядная тьма тут же рассеялась, словно Степан уже проснулся, уступив место нечеткой серости избы, в окна которой проникал неяркий свет луны. Только аромат никуда не делся, и чужие пальцы продолжали сжимать запястье.       И пальцы эти принадлежали сидящему рядом Саше… или Бинху?       — Я уж думал, ты не ляжешь, — сказал он знакомым голосом, как говорил последние лет десять. Как говорил буквально несколько часов назад в участке.       — Но как…       — Я прихожу с темнотой, забыл?       — Я ничего не понимаю, — Тесак стиснул пальцами виски, краем глаза заметив, с каким сожалением Саша выпустил его руку. Тот снял с головы треуголку и положил на колени. — Я видел сегодня человека, похожего на тебя как две капли воды!       — Это и был я.       — Но как?!       — Я прихожу с темнотой.       Степан вспомнил сегодняшнюю грозу и потемневшее небо. Или все дело в том, что он зажмурился? Саша сидел рядом, такой настоящий и живой, каждую морщинку видно, глаза прищурены с легкой насмешкой, волосы взлохмачены… Тесак машинально протянул руку и пригладил их.       — Ты теперь всегда так будешь приходить?       Саша ненадолго задумался. Поднял голову, разглядывая потолок. А потом произнес — осторожно, словно пробуя новые слова на вкус:       — Я буду жить.       Тесак прикрыл глаза, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. Он бы подумал, что это сон — вот только снов он не видел с пяти лет, как заблудился в лесу. Темнота привычно окутала его, теплая, как летняя ночь, ароматная, как спелая земляника. А когда Степан открыл глаза, то обнаружил, что тепло это от рук Саши, который обнял его за плечи.       А затем теплые губы мягко коснулись шеи Тесака, обдавая кожу терпким дыханием с ароматом полыни.       Глаза Тесак отважился открыть только на рассвете, когда в доме уже никого не было. А в участке его ждал Бинх. ***       Так и повелось с тех пор: днем Тесак работал в участке бок о бок с Александром Христофоровичем, а по ночам, стоило закрыть глаза, в хате появлялся Саша — теперь Степану было неловко называть его просто Сашей, но тот с одинаковой охотой отзывался и на Сашу, и на Александра, наслаждаясь самим звучанием своего имени. Иногда он что-то рассказывал, как в былые времена, но уже не сказки, конечно, а больше то, что могло помочь в работе. Иногда они обсуждали случившееся за день, и тогда Саша говорил все, что не хотел сказать при людях — про нечисть или то, что нашептала темнота. Темнота была везде, и Саша знал куда больше, чем мог сказать при посторонних Александр Христофорович. А иногда случалось то, что произошло в первую ночь после знакомства с новым приставом. Для Степана это было странно, но вопросов задавать не хотелось — хотелось погрузиться в темноту и сосредоточиться на тепле, земляничном дыхании и ощущениях. И Саша ничего не объяснял, как и всегда, если его о том не просили, а Тесак боялся спросить. Саша всегда с удовольствием рассказывал обо всем на свете, но, когда дело касалось его самого, в серо-зеленых глазах цвета полыни появлялись насмешливые искры, и он начинал отвечать односложно, точно играл в какую-то игру, правил которой не рассказывал — их тоже нужно было угадать.       А потом Александр подавался вперед и тянулся губами к чужим губам. ***       Работать с Бинхом Тесаку понравилось — тот был аккуратист, характер имел решительный и упрямый, зря не ругался и хвалил по делу — в общем, идеальный начальник с точки зрения Тесака, пусть иной раз и говорил едко и смотрел насмешливо. Даже не сильно отчитывал, если Степка лез, куда не просили — например, когда увязался с начальством разбойников ловить. Тесак так рот и открыл, когда Александр Христофорович резко выбросил вперед руку с револьвером и пулей попал точно в запястье того, кто бросился на его писаря с ножом. Напавший выронил оружие и завыл, прижимая к груди окровавленную руку.       — Чего столбом стоишь? — рявкнул Бинх. — Вяжи его, я за остальными!       И правда, перепуганные разбойники уже разбегались — слишком хорош оказался пристав в драке. Тесак, спохватившись, достал веревку.       — Александр Христофорыч, где ж вы так стрелять научились? — спросил он, когда Бинх вернулся, ведя связанными еще троих. Пристав, не глядя, сунул ему в руку одну из веревок, чтоб помог вести задержанных.       — Не время.       — Так где же ты стрелять научился? — спросил Тесак ночью. Если Бинх говорил «не время» — значит, следовало обратиться позже к Саше. Тот сидел на кровати, склонив голову к плечу и размышляя над ответом, после чего спросил:       — Хороший глава управления полиции может плохо стрелять?       — Конечно нет!       — Вот именно.       — То есть… — до Степана постепенно стало что-то доходить, — ты такой, каким я хочу тебя видеть?       — Нет, — Саша еще немного подумал, а потом поправился. — Не совсем. Почти. Ты считаешь, что я должен быть таким. Ты ждешь этого.       — Что ты хорошо стреляешь?       Саша долго на него смотрел, а потом лег на спину и закинул руки за голову.       — Что я защитник.       Тесак тоже некоторое время молчал, затем лег рядом и прильнул к Саше, закрывая глаза. Теплая темнота тут же обняла его, но Степан знал, что происходило на самом деле.       — А научи и меня стрелять. Сможешь?       Земляничный ветерок подул ему в висок, и Тесак зажмурился еще крепче.       — Днем попроси.       — А почему днем?       Саша засмеялся.       — Потому что стрелять учиться лучше на свету, чтобы видеть, куда целишься.       И они стали учиться днем. А потом и по ночам, потому что преступники почему-то питают страсть к преступлениям под покровом ночи. Но если главой управления полиции служит Саша — это они зря. ***       Со временем Тесаку стало казаться, что Александр всегда был главой местного управления полиции. Всегда был человеком. Всегда был… живым. Да, от него пахло земляникой и полынью даже зимой, но днем этот аромат был практически неразличим. Зато ночью… хотя некоторые ночи по-прежнему казались сном. Тесак совсем забыл, какими бывают сны — так может, это они и есть? И Александр Христофорович Бинх был настолько хорош, что его образ не покидал Степана и ночью?       Саша смеялся, слыша эти мысли. Он брал Тесака за руку и спрашивал, похоже ли это на сон? Целовал его шею, обдавая земляничным дыханием — сон ли это? Разве во сне можно…       И наутро Степан внимательно рассматривал красные пятна на шее. ***       — Делаешь успехи, — одобрительно сообщил Бинх, когда Тесак несколько раз подряд попал в доску с намалеванной мишенью. — Хотя ума не приложу, к чему тебе это. Ты же писарь.       — Писарь-то писарь, а все ж совсем бесполезным быть не хочется, — пробормотал Степан, перезаряжая оружие.       Александр Христофорович, усмехнувшись, вскинул пистолет и выстрелил пять раз подряд, перезаряжая так быстро, что Тесак едва успевал за ним уследить. Пули попали в доску ровной прямой линией, параллельной земле.       — Как же вы метко стреляете, Александр Христофорыч! — не удержался Тесак от восторженного возгласа. Пристав усмехнулся.       — Я служил на Кавказе, там по-другому стрелять не положено.       Степан вздрогнул и замолчал.       — Ты зачем меня так пугаешь?       Саша с недоумением посмотрел на Тесака и положил неизменную треуголку на кровать.       — Когда я тебя пугал?       — Сегодня! Когда сказал про Кавказ. Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — Степан устало опустился на кровать подле своего постоянного гостя. Тот пожал плечами.       — Если я тебя пугаю, то не бойся. Ты же никогда меня не боялся?       — Я… — Тесак растерялся. — Вроде нет.       — Даже там, в лесу, ты почти не боялся. А следовало. Теперь-то уже поздно.       Степан поежился, глядя в спокойные и чуть насмешливые серо-зеленые глаза. Поздно? Бояться Сашу?       — Почему мне следовало тебя бояться раньше?       — Ты был один в темноте. Люди боятся темноты и того, кто скрывается в ней.       Теперь по спине Тесака поползли мурашки.       — А кто скрывается в темноте?       Саша усмехнулся.       — Я.       — Тогда… тогда мне нечего бояться, — Степан несмело улыбнулся. Саша некоторое время пристально смотрел на него, а затем серьезно кивнул.       — Теперь — да. ***       Суматоха со Всадником сильно действовала Бинху на нервы. Он стал каким-то дерганым, практически не отвечал на вопросы Тесака ни днем, ни ночью. Он часто молчал, лежа на кровати в доме Степана и рассматривая потолок, и тот совершенно терялся, не зная, что сказать или сделать. Александр ждал чего-то. Дождался следователя из столицы. И стал еще более нервным, язвительным.       Однажды, уже после пожара в хате Ганны, Тесак не выдержал.       — Саш, да объясни хоть что-нибудь!       Саша уставился на него своими светлыми прозрачными глазами цвета полыни. Наконец, медленно проговорил, взвешивая каждое слово:       — Никуда не ходи с этим Гоголем.       — Но…       — Никуда! И самого бы Гоголя никуда не пускать… запереть бы его где-нибудь!       — Но почему?       — Скоро все закончится…       — И мы поймаем Всадника?       Саша молча уткнулся ему в плечо. ***       — Ты стал действительно хорошо стрелять, — признал Александр, с ароматом полыни возникая в хате Тесака после визита в «Черный камень». Писарь так и подскочил на кровати. — Спасибо.       — Да чего уж… сколько раз ты мне помогал, — смутился Степан.       — Ты мне тоже. Даже не знаешь, сколько, — Саша привычно сел рядом с ним, обдавая земляничным ветерком. — Меня можно ранить. Это очень… странно.       Тесак вспомнил, как менял ему перевязки. Всякий раз, когда Бинх получал шальную пулю или удар сабли, на лице его отражалась не боль, а лишь искреннее удивление. Когда это случилось впервые на глазах у Тесака, он до поздней ночи не отходил от начальства, наблюдая, как Бомгарт накладывает бинты. Он хотел еще и проводить Бинха до дома, но тот рявкнул на писаря, отправляя спать. Степан так волновался, что долго не мог сомкнуть глаз, что удалось ему только под утро. И тут же раздалось ворчание Александра, который не мог появиться раньше. К ужасу Тесака, он размотал повязку и со странным выражением лица трогал рану. Кровь — яркая, как спелая земляника — окрасила его пальцы, которые Саша осмотрел, понюхал и даже лизнул. Тесак отобрал у него бинт и принялся неловко заматывать обратно, ворча на Александра. А тот смеялся и показывал ему окровавленные пальцы.И его слова надолго отпечатались в памяти Степана: «Я живой». ***       — Александр Христофорович, я с вами!       — Нет.       Тесак даже отступил на шаг, так жестко это прозвучало. Гоголь заметно нервничал перед походом в особняк Данишевских, Яков смотрел на Степана своими темными пронзительными глазами, от которых по коже пробегал холодок. Они ушли, а писарь остался в Диканьке.       Но Василинку ведь ему никто не запрещал искать? Господи, куда ночью могла пойти маленькая девочка? А потом они побежали в особняк. А потом… а потом Тесак увидел окровавленное тело.       Когда они вернулись в Диканьку, уже светало. Отец Варфоломей сделал все, как подобает, а Степан весь день двигался, будто во сне — все казалось таким нереальным… он никак не мог поверить, что Александр Христофорович — Саша! — погиб. Он ведь не был человеком… но предательский голосок внутри заметил: помнишь, что он сказал тебе тогда? «Я буду жить». «Я живой». А если ты живешь, значит, ты можешь и умереть. Более того, так обычно и случается.       А может, и не было никакого Саши, продолжал голосок. Был Александр Христофорович Бинх, ссыльный офицер, к которому ты привязался настолько, что стали тебе сны такие глупые сниться. Ведь темнота изменчива, разве все то, что происходит ночью, не кажется поутру туманным и зыбким? Разве Бинх не был беспомощен, когда его связали? Разве не его проткнули саблей? Детские фантазии — как давно это все было! Александр Христофорович как сошел со страниц книжки, такой храбрый, решительный, ответственный. Он так хотел, чтобы в Диканьке было спокойно… и звали его, как дедушку, которого Тесак никогда не видел. А сны… у всех сны разные.       День прошел, как в тумане. Гоголь прочитал прочувственную речь, от которой Степан не смог сдержать слез. Он не мог выпустить из рук обломок сабли. Он не мог даже помыслить о том, чтобы уснуть, хотя уже пошла вторая ночь без сна.       Тесак боялся ложиться в кровать. Он боялся закрыть глаза более чем на секунду. Он боялся, что… да он сам не знал, чего именно.       Гоголь сказал, что хотел бы напиться. Степан был с ним абсолютно согласен, да и Бомгарт, конечно, присоединился. Так что домой Тесак пришел, шатаясь, почти под утро, да так и рухнул в постель, не раздеваясь.       — Ну и разит же от тебя.       В ноздри Степана ударил запах полыни, мигом отрезвляя, а последовавший аромат земляники взбодрил. Тесак торопливо распахнул глаза, но вокруг было по-прежнему темно, как в детстве. Теплая, как летняя ночь, родная темнота, мягко обнимающая его за плечи, точно заботливо накинутое на плечи стеганое одеяло. Тесак разрыдался.       — Ну будет тебе, будет… — голос Саши звучал несколько растерянно, руки нерешительно гладили по голове. — Отчего ты плачешь?       — Вы же… ты же у… умер… — захлебываясь рыданиями, прошептал Степан. Теплые руки аккуратно развернули его, и он увидел встревоженное лицо Саши — такое знакомое, такое живое, а не застывшее маской смерти. Слезы полились с новой силой, пока он не почувствовал на щеке теплые губы. Потом его прижали к груди, и Тесак некоторое время покачивался на волнах ароматной темноты, пока, наконец, не смог снова дышать ровно. Тогда он рискнул снова заглянуть в глаза Саши цвета полыни, пытаясь взглядом выразить вопрос, задать который не хватало сил. Саша сжалился и, изменив своим принципам, пояснил:       — Я не умер. Я ушел. Вернулся в темноту, — он неопределенно махнул рукой. — Я сделал все, что мог. Я старался защищать, потому что ты дал мне такое имя, старался защищать тебя и село. Ты жив. Гоголь жив. И многие другие — тоже. Девушкам я помочь не смог. Мне жаль. Проклятие графини слишком сложное, и я до сих пор не понимаю всех условий, поэтому я не видел в ней Всадника. Но Всадника больше нет, и я вернулся. Если понадобится, я снова приду, но я надеюсь, что не понадобится.       — Но я хочу, чтобы ты пришел! Останься со мной, — взмолился Тесак, судорожно сжимая пальцы Саши. Тот удивленно приподнял брови.       — Глупый. Я же всегда с тобой. Я прихожу с темнотой. А темнота, если подумать, есть всегда. И если говорить откровенно, — добавил он с недовольством, — я защищал твоих односельчан потому, что ты этого хотел. А они что устроили? Связали меня, хотели сжечь Гоголя. Да ну их. Пусть их теперь новый пристав защищает.       — Я хочу снова видеть тебя днем, — упрямо буркнул Степан. — Я уже привык, а ты… взял и ушел!       — Но я же пришел снова, — Саша пожал плечами и, притянув его к себе, аккуратно коснулся губами виска. — Как всегда приходил. И буду приходить. С темнотой. И защищать тебя… — в перерывах между фразами теплые губы снова и снова касались кожи Тесака, спускаясь к шее. — Какой же глупый…       Наутро Степан долго рассматривал свою шею, на которой алели знакомые красные пятна. Он взял шарф и привычно замотался им. В конце концов, разве многие семьи не живут так? Жена хлопочет по хозяйству дома, муж работает в поле, а встречаются они только вечером… когда приходит темнота… *****       Они остановились на постоялом дворе, и Яков провел свою пленницу в комнату.       — Мы что же, будем спать вместе? — презрительно уточнила Мария, оглядываясь. — Здесь только одна кровать.       — Спать будете вы, милочка, — отозвался Гуро, разматывая веревки на ее руках. — А я буду вас стеречь. Давайте, делайте все, что полагается даме перед сном — умывайтесь там, причешитесь, насчет ужина я распорядился, принесут сюда.       За ужином Мария попыталась пырнуть Якова вилкой, но уже спустя секунду оказалась на полу, придавленная к нему тяжелым сапогом. Она даже не успела заметить, как следователь перехватил ее руку. Раздался смех.       — Ты все равно рано или поздно уснешь! И тогда я тебя придушу!       Снова смех.       — Душа моя, во-первых, меня всегда может сменить кучер, а во-вторых, я могу на ночь запирать вас местном участке. Пожалуй, так я и буду делать впредь, раз вы не пожелали ночевать с комфортом… — Яков засмеялся, и Мария вдруг с ужасом поняла, что его смех отличается от того, который она слышала прежде.       — Кто здесь?       Давление со спины исчезло, и Гуро даже помог ей встать, как-то нехорошо усмехаясь. Ведьма оглянулась, но в комнате они были одни.       — Кто здесь? — повторила она громче.       — Ну что вы так переживаете, милая, здесь я, — попытался успокоить ее Яков, но Мария отшатнулась от него.       — Здесь есть кто-то еще! Кто?!       — Я.       Гуро полюбовался, как лицо девушки побледнело. Она узнала голос.       — Я же… я же убила его! Ты мертв!       — Немного неправильная точка зрения, — ухмыльнулся следователь и спросил в пространство. — Зачем ты пришел?       — Попрощаться.       — Вернешься к своему человеку?       — Ты тоже.       Повисла тишина. Мария попятилась, но в какой-то момент ее словно бы что-то ударило под колено, и она упала — к счастью, на стоящую рядом кровать. Темнота в углах шевелилась, и странные тени танцевали на лице Гуро. И в его глазах не отражался свет свечи — в них отражалась темнота.       — Я не буду спрашивать, почему ты выбрал своего человека, а ты не будешь спрашивать об этом меня, — после паузы предложил Яков.       — Идет, — согласился голос. — Он дал тебе имя «следующий по пятам»?       — Да. И я неплохо справляюсь, — Гуро присел на стул, игнорируя растерянную Марию. — А ты пытался помешать мне.       — А ты грозился причинить вред одному из тех, кого я взял под защиту.       — Гоголю? — Яков поморщился. — Грозиться — не значит причинить. Да и Гоголь не был твоим человеком, что тебе до него? Признай, ты просто решил повредничать.       — И уберечь жизни тринадцати жертв через тридцать лет.       — Мда, — следователь положил свою неизменную трость на колени и легонько потер клюв птицы-набалдашника, — защитник. Кто бы мог подумать. Давно ты не был защитником.       — Давно. Много людей назад. Иногда… иногда я жалею.       — О чем? — Гуро не скрывал усмешки. — Что давно не был или что наконец стал?       — Имя определяет суть.       — Кому ты рассказываешь? — Яков взял свечу и задул ее. Мария ойкнула, когда комната погрузилась во тьму. Но не оттого, что боялась темноты — рядом со следователем словно соткалась из мрака фигура в треуголке, а воздух наполнился ароматами полыни и земляники, которые переплетались с какими-то другими запахами, которых прежде не было… хотя нет. Их Мария ощущала с самого захода солнца.       — Твой человек определил твою суть. Ты преследуешь любого, на кого он укажет.       — Допустим, — в полумраке улыбка Якова выглядела жутковато, как оскал. Фигура, стоявшая рядом с ним, отошла к столу, но шагов не было слышно — темнота скрадывала и заглушала их.       — Но ты мог преследовать его.       Гуро расхохотался, запрокинув голову.       — Что может быть лучше, чем жизнь? Чувствовать запахи, ощущать дуновение ветра, вкушать пищу… признай, тебе нравится жить?       — Ты уходишь от ответа.       — Я знаю. Бенкендорф дал мне имя и указал цель. И это куда веселее, чем если бы я избрал своей целью его. А твой человек не оставил тебе выбора. Я бы пожалел тебя, но вряд ли тебя это волнует в данный момент.       — Ты прав. Вряд ли. Кстати, хотел спросить — что означает «Марушка»?       — О, — Гуро хмыкнул, — вариантов масса. Я читал, что есть вариант «женщина». Или «ведьма». Или как производное от «Мары».       — Мара — это кукла, которую сжигают весной как символ смерти и возрождения?       — И это тоже. А еще это производное от имени Марфа.       — Что значит «госпожа» или «наставница». Как думаешь, какой тут вариант?       — А ты спроси! — Яков снова широко ухмыльнулся. Голос некоторое время молчал.       — Когда ты доставишь ведьму, ты вернешься?       — Вряд ли, — Гуро пожал плечами, — я тут надолго. Да мне и нравится.       — Мне пора. До встречи. Когда-нибудь.       Следователь кивнул в темноту и с улыбкой отозвался:       — Рано или поздно. Передавай привет Марушке.       Аромат землянки и полыни растаял, чтобы возникнуть в знакомой и уже родной хате Тесака, который спал без сновидений. Александр присел на кровать рядом и невесомо коснулся его волос. Защитник… пятилетний Степа Тесак понятия не имел, чего избежал, давая никому такое имя. Следом за именем он дал голос, лицо, внешность… которые можно было взять силой. Люди не зря боятся темноты — и того, кто приходит с ней.       Тесак спал и не знал об этом. И не узнает. Потому что Александр будет защищать его и впредь.