Зеленый, черный, белый.

Игорь бьет ладонью наотмашь. Голова Хазина дергается в сторону, но он смеется — хрипло, полубезумно и захлебывается смехом, превращая его в стон, когда бедра Грома двигаются слишком резко. Игорь трахает его с силой, злобой, почти жестокостью. Никаких поцелуев — только укусы. Руки выворачивает, до синяков сжимает, до онемения. Складывает буквально пополам, вбиваясь до основания. Пете нравится. А вот Игорь терпеть не может вмазанного Хазина. За шею хватает свободной рукой, в глаза почти черные, с радужкой сожранной смотрит. Что он там найти-то надеется? Петя заходит к нему несколько раз в месяц. Всегда уже принявший. Котом трется о него, сам подставляется, даже не пытается вырваться, когда рука волосы сжимает до рези в глазах. Что-то невразумительное заплетающимся языком бормочет, руками по телу шарит, пальцы лижет. Петеньке и наркоту подавай, и трах хороший. А Грому противно. От Хазина такого, наркоши, блять, при исполнении. От себя. Потому что хочет его такого. Любого хочет, но и на такого тоже стоит. И после противно — потому что трахал, потому что делал это грязно, больно, исказив вообще такое понятие как секс. У Хазина по утрам голос хриплый, больной. Башка трещит. Задница болит, и хорошо еще, если крови не было. Ноги дрожат, еле ходят. Он водичку просит, — ну, давай, по-братски, — а ему футболка в ебло летит. С братьями так не поступают. — Пошел нахуй с такими выкрутасами, Петь, — у Игоря уже от бессильной злобы просто никаких моральных сил нет, — Еще раз сюда объебанным заявишься, зубы выбью, понял? А теперь проваливай. Как кота за шкирку на лестничную площадку выталкивают. Ничего. Хазин быстро в себя приходит. Дверь зло пинает, орет что-то вроде "Сам нахуй иди, уебок. А че трахался-то тогда? Пиздец, нашелся тут моралист хуев". Ничего, — думает, закуривая, — не поменяется. Ошибся Петя — поменялось. Он с завидным упорством в дверь долбится, — все равно, сука, достану, — пока Игорь дверь не открывает. Рассматривает его, за волосы башку задирает, взгляд расфокусированный ловит и назад толкает. Звук захлопнувшейся двери почти отрезвляет. Почти, потому что Хазин сплевывает прямо под ноги и уходит. Ничего, он себе и получше найдет. Через некоторое время понимает — нет, не найдет. Через пару месяцев он уже спокойно стучится в игоревскую дверь. С той стороны молчат. Ожидаемо. — Да слез я, слез. Чистый, — Хазин виском к стене прислоняется прохладной, — Ну, хочешь, проверь. Не хочет. На работе почти не пересекаются, а если и пересекаются — Игорь хмурится, Петя губы поджимает, подбородок высокомерно вскидывая. Хуй с тобой, — думает. Сложно. Терпеть все это сложно. Игорь вообще никак не реагирует. И употреблять перестал, и нормально поговорить пытался, а все никак. Самое смешное — сам не знает, чего так в Грома вцепился. Ну, мало ли таких. Оказалось — единственный.

* * *

— Ты вот... Ты нахуя? — Игорь до побелевших костяшек бортик кровати больничной сжимает у его ног. Игорь злой, осунувшийся, уставший. Но хотя бы разговаривает. — А как еще мне внимание твое привлекать, — Хазин руку, капельницей увитую, приподнимает. Гром садится на стул рядом с койкой. — Ну, и? Привлек? Дебил. А если бы подох? — Ну, подох и подох, кто б грустил-то? Игорю заорать хочется. Я. Я, блять, грустил бы. Когда он получает сообщение о передозе, он прямо спрашивает, как это его-то касается? А потом Дубин, помявшись, перезванивает. Такие новости лучше лично сообщать. Игорь чуть сам паничку не ловит. Адрес больницы узнает, в палату ломится. Персонал его с трудом останавливает, мол, подождите, товарищ, не очнулся еще пациент. Гром там полночи проторчал на быстрорастворимом кофе. Хазин руку свою поверх громовской укладывает. — Я правда чист был, — устало так, почти шепотом. Игорь лбом горячим кисти его касается. — Еще раз такую хуйню выкинешь... — Давай по-нормальному попробуем, а? — Петя перебивает, пялясь в потолок. Гром молчит. Долго. Целые минуты, растянувшиеся, кажется, на часы.