Не снимай сегодня полумрака лиловый корсет

— Сильнее? Ваня шумно выдыхает, облизывает губы и встречается с Тихоном взглядом в зеркале. Кадык дрожит, дергается адамово яблоко, — и Янковский кивает. Да, сильнее. — Тогда наклонись. Рука у Тихона большая, теплая, чуть влажная, — или это сам Ваня взмок? Who knows, как говорится, — укладывается на загривок, крепко обхватывает, давит вниз, заставляя опереться предплечьями о столик. Весьма компрометирующая поза. — Хорошо? — Тихон сдержанно улыбается, жадно ловит взглядом отражение Янковского: приоткрытый рот, все еще блестящий от слюны, маслянистый взгляд, растрепанные волосы. А Ваня на секунду забывает как дышать. Будто за ребра обнял кто-то, сдавил до хруста и воздуха лишил. Корсет жесткий, стилизованный под эпоху, как вторая кожа — прилегает плотно, даже слишком. Тихон шнуры натянутые в кулаке держит, стоит так близко, бедрами задницы касается едва-едва. Ваня делает короткий вдох. Грудь сдавливает, перед глазами мир вздрогнул — дышится нелегко: часто, мало, жадно. Да, так хорошо. Тихон завязывает узел, тянет за волосы чуть на себя, но полностью подняться не дает — сам наваливается сверху. — Продолжаем? — слова растворяются где-то над ухом в горячем тяжелом дыхании и колючем поцелуе. — Д-да, — выходит лишь прохрипеть-прошептать. Все равно это был риторический вопрос. А Тихон налюбоваться не может. Кожа у Вани блестит от пота в тусклом освещении единственного желтого светильника, лопатки сведены, мышцы напряжены, руки чуть подрагивают. Стоит, над столом нагнувшись, в корсете молочном, с талией еще более тонкой. Идея приходит как всегда неожиданно. Ваня реально весь горит и плавится, — не столько от возбуждения, хотя и от него тоже, сколько от стыда, — лицо опускает, лбом упираясь в столешницу, и жмурится. Влажными салфетками обычно стираются косяки грима, небольшие такие. Но сейчас, когда прохладная ткань проходится меж ягодиц, вдавливается внутрь вместе с пальцем, буквально на фалангу, Ваня готов взвыть от стыда и дискомфорта — вообще-то он следит за собой, можно было бы и без этого обойтись, — но показывать лишний раз Тихону, как тот хорошо его знает... Хуй ему за щеку. Хотя бы метафорический. Ваня, конечно, воет. Тихо, закусывая пальцы до боли и укладываясь грудью на столешницу, потому что Тихон сзади мурлычет какие-то тупые вопросы, — «Ванечка, хочешь, вылижу?» — сжимает пальцы на ягодицах так, что синяки точно останутся, раздвигает и правда лижет. Широко и мокро. Чуть колется и натирает щетиной, проталкивает язык внутрь насколько получается, издает откровенные и пошло чавкающие звуки. У Вани ноги подкашиваются и член стоит колом, такой же мокрый, как и... Пальцы по слюне — это жестко. Даже несмотря на то, что утром они уже трахались. Саднящее чувство, почти режущее, и Ваня всхлипывает, дергается, пытается отстраниться, пока Тихон не останавливается, вгрызаясь в загривок. Янковский руку назад заводит, кудри в кулак собирает, оттягивается чуть в сторону. — Где? С губ едва не слетает язвительное «В пизде, Тиша, в пизде». И сорвалось бы, если бы Ваня мог говорить, не рискуя задохнуться. Поэтому он только вымученно стонет, кивая в сторону вороха вещей. Вскоре пальцы снова оказываются внутри, но на этот раз если и есть боль, то легкая, скорее даже просто чувство растяжения. На этот раз Тихон не дает голову опустить — удерживает под челюстью, заставляя смотреть на их отражение в наскоро протертом рукой пыльном зеркале, пока входит — медленно и плавно, не прерываясь. Корсет сдавливает все, что только можно. Прогнуться вообще почти нереально — спина прямая, словно штырь воткнули. Ах, да. Как иронично. Но думать Ване об этом некогда, потому что Тихон хватает лапой своей за бедро, особо не церемонясь, и берет свой темп. Такой, какой хочется ему. В принципе, Янковский не против. Толчки сильные, Ваню слегка подбрасывает. Он послушно укладывает колено на край столика, когда Тиша его под это же колено подхватывает, и раскрывается еще сильнее. Это помогает найти нужный угол. И теперь приходится кусать губы, всхлипывать и скулить, глядя на себя в зеркало, только чтобы не заорать от того, как хорошо: как бьет по мозгам нехватка воздуха и ноющие ребра, как сознание периодически готово отключиться, как пульсирует и ноет необласканный член, как охуенно ощущается в себе чужой, растягивает, заполняет до краев. Столик, — старый, узкий и неудобный, — трясется под ними, кажется дико хлипким. Тихон как-то отдаленно ловит мысль о том, что он может и сломаться. Но нет, мебель героически выдерживает все, чем занимаются двуногие кожаные ублюдки, явно повидав и не такие извращения творческих натур. Когда Тихон входит особенно резко, задевает сосок и сжимает руку на горле — Ваня кончает так сильно, как еще никогда до этого. Даже не притронувшись к себе. И, кажется, отключаясь, потому что следующее, что он может осознать: мокрое и липковатое стекает по бедру, дышится свободно, — корсет разжал свою пасть, благодаря стараниям Жизневского, — а под спиной маленький диванчик. — В следующий раз не буду тебя слушать, слишком сильно затянул. У Вани сил сейчас хватает только на то, чтобы взглядом выразить мысль «А жопа-то не слипнется?» Но Тихона это, — предсказуемо, — не пугает. Он только улыбается мягко и в колено целует под обреченный вздох.