Калейдоскоп

      Небо постепенно наливалось чернотой. Под его немыслимо высокими сводами желтым и белым сияли окна жилых домов, фонари на улицах, вывески круглосуточных магазинов и автомобильные фары. Наступил вечер — темный майский вечер, когда в воздухе тянет по-летнему теплыми ароматами, но вместе с ними еще ощущается свежесть весны.       Каждый шаг откликался цокотом каблуков по неровному, истрепавшемуся за зиму асфальту. Кое-где зияли дыры с неровными краями, до которых еще не добрались ремонтники. Эти дыры нужно было обходить аккуратно, потому что иначе каблук сломать ничего не стоит. Залитая светом пары прожекторов площадка осталась за спиной. Там же одно за другим гасли окна в низком трехэтажном здании — по мере того, как уходили по домам припозднившиеся сотрудники.       Здесь редко ездили машины. Узкие проезды между старыми домами, почти ровесниками века, ломаный асфальт, да высокие разлапистые каштаны — их бело-розовые свечки пахли в вечернем воздухе особенно остро и сладко. Так и хотелось остановиться у самой низкой ветки, притянуть ее к лицу и, закрыв глаза, уткнуться носом в пышную гроздь мелких душистых цветов. Но останавливаться нельзя. И каблуки снова зацокали — по бордюру, по выкрашенному в красные и белые широкие полосы асфальту, по утоптанной земле — чуть глуше — между каштановых стволов.       Внутри квартала висела тишина. Не тявкали выведенные на прогулку собаки, не голосили заигравшиеся дети. Окна квартир были распахнуты, но шум жизни, кипевшей в них, терялся в листве. Деревья и кусты обступали каждый дом и тянулись с каждым годом все выше. Словно желая обогнать в росте девятиэтажные творения рук человеческих.       «Торопишься. А куда — подумала?»       Улица пуста. Говорит мужчина, возраст не определить — такому может быть и тридцать, и пятьдесят. Чуть кудрявые волосы, нос с горбинкой. Где я слышала этот голос? Где слышу его сейчас?       Тень каштанов осталась позади, дорожка вынырнула под открытое небо. По одну руку детская площадка, по другую невысокий кустарник. Днем тут щебечут на все лады воробьи. Но теперь там тихо. Везде тихо. Тишина вокруг как воздух.       Каблуки зацокали медленнее — как будто страшно разбить тишину. Или страшно цокать слишком громко? Почему вопрос «куда» показался глупым? Ведь и так прекрасно понятно, куда можно спешить после долгого рабочего дня. Или нет? Что за странные глупые мысли. Мне пора домой. Под круг света от лампы с абажуром, в мягкое, обитое черным велюром кресло — за крепкую железную дверь с тремя замками.       Справа хруст. Ветка. Кто-то вышел выгуливать собаку? Может быть. Мог бы. Но не сейчас, не этим глухим вечером. Ноги сами собой замедляются еще сильнее. Прошлогодняя сухая ветка хрустит снова.       «Ты знаешь.»       Раздвигая ветки, справа, внутри зарослей, движется кто-то. Тень. Две тени. Слишком близко, слишком внезапно — слишком ясно, не оставляя места для толкований. Когда раздался первый выстрел — это уже не стало неожиданностью.       Звук разодрал густую тишину в клочья. Эхо откатилось к обступающим площадку домам. Неужто никто не услышит? Ни одна собака не залает, разбуженная и всполошившаяся? Но окружающий мир молчит, и только по-прежнему еле слышно шелестит включенный телевизор за распахнутыми окнами и зеленой завесой листвы.       Второй выстрел — а каблуки уже стучат по асфальту дробно, быстро, потому что нет смысла таиться и красться. Бежать, быстрее, еще быстрее — хотя разве можно убежать от пули.       «Промазали!»       В голосе упрек или удовлетворение?       Сзади прозвучали еще два выстрела.       Дорожка идет в горку. Почему это раньше никогда не бросалось в глаза, за все те годы, которые по ней хожены? Каждый шаг дается труднее предыдущего. Или дело не в подъеме? За звуком каблуков не слышно, идет ли кто-то следом. Но остановиться и прислушаться — от такой мысли дыхание перехватывает. Что угодно, только не останавливаться.       Кто? Зачем? За что? Вопросов много, ответов — ни одного. Зато есть желание бежать, пока остаются силы. Только вот — некуда. Мыслей о доме больше нет. На дне сумки болтался, перемешиваясь с кучей остальной мелочи, телефон. Но на бегу его не вытащить и тем более, не набрать номер. Вот если укрыться где-то — знать бы только, от кого.       Прямоугольник дома, с редкими светлыми квадратами окон, придвинулся ближе. Все-таки добежала. Еще несколько метров. Свет в окнах желтый, и зеленоватый, и фиолетовый — у кого-то цветные занавески, кто-то греет лампой растения на подоконнике. Но весь этот свет чужой, равнодушный и далекий. До него не дотянуться.       Ноги уже с трудом, но несут вдоль череды темных подъездов и заросшего сиренью палисадника. Где-то за спиной, невыразимо далеко, промчалась машина, мазнув фарами по асфальту, кустам и стене дома. Не заметив меня. Хорошо это или плохо? Дышится с трудом. С болью. Боль в ногах — странно, никогда не замечала раньше, чтобы эти туфли доставляли дискомфорт. Боль в груди. Или в спине. Не разобрать. Просто вдох оборачивается спазмом. И выламывает ребра.       Еще один такой же дом. Высокий, пустой и равнодушный. За этими окнами десятки людей ужинают, читают, разговаривают, смотрят новости, готовятся к рабочему дню — но ощущается за этими окнами только равнодушная пустота, которой нет до меня дела. Да и с чего бы быть.       А впереди оазисом жизни мерещится освещенный вход в магазин. Он близко, рукой подать. Ногами дойти. Через боль и густой, словно кисель, воздух. Три ступени — и двери гостеприимно разъехались в стороны, выпуская в ночь свежесть кондиционера и смесь запахов моющего средства, фруктов, хлеба и бытовой химии. В такой поздний час людей немного. Со скучающим видом сидят на своих местах кассиры. Их взгляды и лица не меняются — подумаешь, всего лишь еще один покупатель. Один. Хорошо, если именно один — но едва ли повезет настолько.       Стеллажи тянутся внутрь зала ровными рядами. Слишком ровными. Часть зала просматривается насквозь. Шаг, еще шаг — пол очень скользкий. А может, просто нога подвернулась. Но так даже лучше. Присесть. Перевести дух. Покупателей мало. Им будет все равно. Всем все равно. Кроме меня.       Между тем белая плитка из керамогранита оказывается уже под щекой. От нее пахнет холодом и хлоркой. Полы недавно вымыли. Закрыть бы глаза, расслабиться — и проснуться в другом месте в другое время. В другом теле.       Совсем рядом, по широкой дуге проходит женщина. Каблучки ее босоножек цокают по керамограниту. Она окинула взглядом мое свернувшееся в клубок тело. Небрежно. Даже презрительно. Лежать так - признак слабости. Может быть, лучше все же встать... Но стоит коснуться ладонью пола, чтобы сдвинуться с места, как пальцам становится мокро и на них остается красный след. Намокли и волосы, касавшиеся плитки. Намокли от крови. Почему эта женщина смотрела презрительно? Неужели она не понимала, что со мной?       Сквозь неожиданно накатившее головокружение подниматься на ноги очень страшно. Кажется, сейчас потерянное равновесие швырнет прямо на стеллаж, в ряды бутылок. Бьющихся с оглушительным грохотом. Этот грохот услышат все… Но вот взгляд выровнялся — и отыскал за стеллажом полуприкрытую металлическую дверь с надписью «только для персонала». Подсобка, склад, подвал — какая разница, что там. Это дверь. За ней можно укрыться. Снова медленно, шаг за шагом, ловя баланс, потому что мир перед глазами норовит слиться в одну светящуюся точку.       «Там, там, да только не в зале.»       Снова голос. Тот самый. Кто не в зале? Я — или мои преследователи? А может быть, они не нашли этот магазин, может быть, они просто отправились домой, под сенью каштанов, и забыли думать обо мне? Кто — они… Вдох — боль. Выдох — боль. Слух обострился, по нему ножом режут голоса кассиров в другом конце зала и громыхание торговых тележек. И перекрывая эти звуки, клокочет в ушах кровь, с каждым ударом сердца. А еще она капает на гладкий пахнущий хлоркой пол. Капля за каплей отмечают путь.       «Не в зале, черт побери!»       Они все это слышат? Почему же никто не оглянется. Не встретится со мной взглядом. Над головой гудит неисправная лампа. Слишком громко… Металл двери холодный и шершавый. Он охлаждает лоб, хочется прижаться к нему всем телом и закрыть глаза. Снова. Только вот будут ли силы потом открыть их?       Дверь поддалась с заметным усилием. Где-то за спиной сердито прикрикнула кассир. Но надпись «только для персонала» не имеет власти и силы. По большой полукруглой ручке из гнутой металлической трубы размазался след окровавленной пятерни. След. Заметный. Но оттереть нечем. В сумке был платок. Но сумка сгинула. Или… нет, на плече. Только искать платок нет ни сил, ни времени.       Подсобка освещалась плохо. Лампы даже не гудели. Их попросту было в два раза меньше, чем могли вместить плафоны. Справа и слева громоздились башни полиэтиленовых упаковок, пластиковых ящиков, коробок с криво наклеенными этикетками. Взгляд зацепился за надпись «Мыло хозяйственное. 60 шт.» Мылом можно было бы отмыть руки, отмыть все отпечатки. Буквы на мгновение расплылись — и вдох опять резанул по ребрам болью. Не стоит забывать, откуда эта кровь. Тело напомнит. Если бы еще и разум понимал…       Дверь за спиной закрылась с глухим тяжелым стуком. Он отдался мурашками в позвоночнике и дрожью по ногам. Шаг, другой — к штабелям товаров. Спрятаться — или найти? «Не в зале…»       Путь преграждают пластиковые ящики. Они стоят один на другом, в шахматном порядке, бастионом поднимаясь метра на полтора от пола. Еще шаг — к ним ближе. Зайти за сооружение и укрыться. Но план летит к чертям. Потому что навстречу из-за ящиков поднимается человек. И пистолет в его руке поднимается тоже, тускло поблескивая черной масляной сталью. Выше и выше, на уровень живота, груди, горла, лба… Остается только броситься навстречу, врезаться всем телом в шаткий бастион — и в последний момент удержать равновесие, игнорируя злую рвущую нутро боль где-то сзади. Ящики обвалились назад, сбивая стрелка с ног. Падая, он задел плечом соседний стеллаж и на пол свалились несколько больших квадратных подушек. Это шанс. Прежде, чем стрелок успеет перекатиться на бок и снова прицелиться, нужно покончить с этим. Подушка прямо под рукой нашептывала решение. Время, время — главное, успеть.       Я запнулась об ящик, почти упала — но сумела подтянуть подушку ближе и уронить ее стрелку на голову. И навалится сверху, со всей силы придавливая подушку к полу.       Стрелок почти не сопротивлялся. Дернулся только пару раз, но слабо, не сдвинув меня с места. А потом затих. Как и я — усилие оказалось больше, чем могло позволить себе мое тело.       Выпрямиться удалось не с первого раза. Мир перед глазами снова норовил расплыться или уйти в одинокую светящуюся точку. Но позволить себе слабость нельзя. Потому что их было двое. Я точно помню. Или трое? Голос…       Справа стена, составленная из рулонов бумажных полотенец в прозрачной пленке, начала заваливаться навстречу, раздаваясь в стороны, разъезжаясь, словно земля при подземных толчках. Из раскрывающегося пролома на меня надвигался второй. Волосы растрепаны, на щеке прилип маленький зеленый листок. С того самого куста… А в руках, медленно взмывающих над моей головой, топор. Маленькое лезвие на длинной изогнутой рукояти. Мгновение казалось, что лезвие заденет за потолок, пробуравит навесную пластину, разобьет плафон… А потом опустится — неумолимо, неостановимо.       Рваное, дерганое движение навстречу ему и топору — опередить, успеть прежде, чем лезвие настигнет. Каблук опасно заскользил по плитке. Сбить бы удар, хоть в сторону, хоть назад, подхватить под локти, отвести…       «Ну да, ну да — с простреленной спиной»       В голосе звенит сарказм, насмешка, издевка. Времени оглядываться и искать говорящего, с орлиным носом и завитками волос у висков, нет. Спина дает о себе знать, мешает двигаться, но рывок выдерживает. Топор свистнул в стороне, по инерции выворачиваясь из рук нападающего. Мои пальцы сомкнулись на рукояти, окончательно вырывая оружие. Удобное, само так и легло в ладонь. А лезвие продолжало движение, уже в моей руке. В руках.       Топор дочертил круг и вонзился в шею своего недавнего владельца. На рассыпавшиеся по комнате коробки и пакеты брызнула кровь. А топор уже снова взметнулся вверх. Повинуясь уже моему — желанию?       Еще удар. С размаху, быстро, в стык шеи и плеча — и соленые капли на лице. Одна скользнула по щеке и задержалась в уголке рта. Слизнуть ее нет времени. Потому что топор взлетает третий раз.       Человек напротив меня медленно оседал на пол. Справа и слева на шее зияли раны, кровь бежала по плечам, напитывая рубашку. Цвет не разглядеть. Тонкую легкую материю замарывает, затемняет кровь. Четвертый удар. Пятый. Он упал. Навзничь. Голова откинулась назад, едва держась на подрубленной, словно ствол дерева, шее. А топор лежит в ладонях удобно… как родной. И пальцы на рукояти никак не хотят разжиматься.       Глубокий вздох. С облегчением. И даже боль под ребрами не так сильно терзает.       «Ну что тут скажешь»       Тот же самый голос… Где он? Где тот, кто говорит это? В помещении пусто. Или нет? Вдалеке, за поворотом и очередными штабелями товаров виднеется фигура. Кажется, в беловатом свете длинных ламп можно разглядеть горбоносое лицо и вьющиеся волосы у висков. Шаг, еще шаг — и руки сам поднимают топор.       За спиной — внезапный шум, визг, крики и вой сирены, пробивающийся через две стены. Сирена вызывает в мыслях какой-то образ. Скорая? Полиция? Пожар? Все вместе? Зачем они здесь? Дойти до той тени во что бы то ни стало. Спросить — или сказать. Посмотреть и вспомнить — или узнать — какого цвета его глаза.       Дверь ударилась о косяк с резким металлическим лязгом. Шум стал ближе. — Стой, стрелять буду!       Может, не будет? В кого стрелять? Зачем? Неизвестные из засады уже никому не навредят. — Стой, стреляю!       А вот тот голос, тот человек, который говорил со мной — он еще может оказаться угрозой. — Стой, ты что, оглохла?! — Дайте мне разобраться с ним! Вон он, у стены, это он все устроил! Дайте мне до него добраться! — голос срывается на крик, ноги рвутся шагнуть дальше, и только инстинкт самосохранения не позволяет броситься бегом через склад. — Да кто это «он»? Что он устроил? — в голосе невидимого собеседника появляется… раздражение? Недоумение? — Он у стены, стоит, смотрит, нос орлиный, спросите его сами! — Там никого нет.