Война

В военном госпитале так себе обстановка. Пусть лагерь небольшой, бойцов по пальцам пересчитать, но работы всегда хватает. Элитное подразделение, предназначенное для тайных вылазок – мужики, как на подбор, лучшие из лучших. А по сути, на субъективный взгляд военного врача, сплошь пацаны, дети. С операций возвращались почти невредимыми, а после дружеского матча в футбол на ближайшем пустыре побитые приходили и обиженные. Он обязан здесь быть, конечно. Кабинет у него не бог весть какой, но управление постаралось предоставить всю возможную аппаратуру и инструменты, чтобы он ни в чем не нуждался. Не нуждается врач – бойцы целее будут. Какузу сдул прядь волос, выбившуюся из пучка. Он сидел за столом, заполнял истории болезни. Пусть это не входило в его обязанности, он все равно писал эти бесконечные абзацы текста с подробнейшим описанием травм и лечения. Потому что потом, на гражданке, когда эти мужчины вернутся с войны, каждая чертова травма обязательно аукнется. Ноющие на погоду кости и мышцы, головные и фантомные боли, проблемы внутренних органов, способные расцвести от любой мелочи. Чтобы обычный врач мог поставить диагноз быстрее, ему понадобятся эти записи. И Какузу готов тратить время, чтобы они были. Хотя, откровенно говоря, заняться все равно нечем. Дверь скрипуче открывается, впуская в кабинет какой-то горький запах. Где-то поблизости послышался взрыв совсем недавно, и Какузу хотел было выбежать, чтобы посмотреть, где, но командир отряда его успокоил. Кто-то из террористов выпустил ракету, но попал только в холм в десятках километров отсюда. Вряд ли он целился в них, об их присутствии никому не известно. Пока. Запах горькой сажи мерзок и неприятен, Какузу хмурит брови. Он поднимает взгляд, замечает вошедшего. Ну, да, конечно, он. Человек-катастрофа. Какузу откладывает ручку в сторону, скрещивает на груди руки и наблюдает, как солдат садится на кушетку. Парень стягивает с головы балаклаву, его белые волосы топорщатся, как одуванчик. От цепкого взгляда Какузу не ускользает то, как он морщится, двигая левой рукой. Но на бледной морде красуется синяк и разбитая бровь, так что причин для его визита может оказаться несколько. Какузу ждет, парень молчит и пялится в стену перед собой. Никогда этот бледный мудак не говорит первый. - Что на этот раз? – Какузу решает не тянуть кота за хвост. Уже вечер, и хотелось бы разобраться с этим дурнем побыстрее, чтобы успеть к ужину. - Дружеский спарринг, - бубнит белобрысый, дергая бровью. Кровь на его бледной коже слишком яркая. - Разумеется, - равнодушно выдыхает Какузу и встает, собирая с полок необходимое, и замечает саркастично: - С каких пор вы с Кисаме друзья. - С «не твое дело» пор, - язвит пациент и упирается руками в кушетку. Сейчас будет щипать, а потом будет больно, но он, конечно, и звука не издаст. Какузу не жалеет перекиси, она на ране шипит, красная пена стекает по лицу. Его движения точные, но абсолютно грубые. Ему нет дела до того, что его пациенту больно. Точнее, обычно, конечно, есть, но не в этом конкретном случае. Бровь он зашивает тоже не щадя, всего разок пшикнув новокаином для приличия. - А с рукой что? – уточняет он, когда парень собирается уходить. - Ерунда, - бросает тот, хлопая дверью. Несносная сволочь. Какузу возвращается к заполнению бумаг, до ужина еще полчаса. Процесс идет медленнее, потому что его снова бесит. Каждый раз, когда он видит эту морду, его начинает трясти и сводит скулы. У них давно вражда, не тихая, а вполне очевидная война. Не нужно даже обсуждать это, и так понятно, поэтому в основном они старались игнорировать существование друг друга. Но если Какузу вполне мог не контактировать с нежелательным элементом, то вот Хидан это не мог себе позволить. Потому что врач один, выбора нет. Капитан не закроет глаза на ранения и травмы, отправит к доктору и потом еще проверит, чтобы всему было уделено внимание. А их элитная группа всегда шла в комплекте с врачом. Конкретно с этим врачом. Тут уж никуда не денешься, и другого врача дадут, только если этот склеит ласты. Хидан, когда злился, думал, как бы свернуть ему шею. Но это всегда проходило, оставляя место немым сожалениям. Он знал, что виноват. Знал, за что врач его ненавидит. Но считал, что был прав, и никакая обида и сожаления его не убедят в обратном. Какузу это тоже понимал. Не нужно разбираться в тактике или военном деле, чтобы понимать – Хидан просто делал свою работу. Делал так, как должен был, как обучен. Его обязанность – убить и выжить, ничего сверхъестественного. И все же… Какузу не мог его простить. -- Несколько лет назад их группа проводила эвакуацию небольшого городка. По всему округу эвакуировали жителей, на каждый город – группа лучших бойцов, способных обеспечить безопасность и вывести жителей незаметно. В этом регионе война, затянувшаяся и бесполезная, ненужная никому, кроме тупых ублюдков в их уютных кабинетиках. Им плевать на людей, на мирных жителей. И военным должно быть тоже, но солдаты старались не зацепить людей даже с вражеской стороны. Не всегда, конечно, получалось. Какузу родился в том городе. Ну как городе – скорее, поселке городского типа. Он знал своих соседей, знал, как зовут корову у старушки, жившей в соседнем доме. Конечно, она давно умерла. И корова, и старушка. Когда он узнал, что его город эвакуируют, и его группу отправляют на помощь, он был рад. Он знает каждую улицу и сможет помочь не только своими медицинскими знаниями. Времени мало – сообщение о готовящемся обстреле пришло слишком поздно. Пришлось разделиться: часть группы ушла на устранение боевиков и захват их точек, часть – на сбор жителей и вывоз из города. На деле все оказалось гораздо хуже. Поселок был стратегически важен – его расположение на холме казалось выгодным обеим сторонам, террористы собирались захватить его и заблокировать транспортные узлы, получая к ним доступ. К тому же под зданием ратуши располагался старый бункер, когда-то это был военный поселок. Много лет в бункере покоились запасы продовольствия и оружие, что, разумеется, для террористов было крайне ценной находкой. В процессе эвакуации Какузу узнал несколько знакомых лиц. Мальчишка, живший с ним на одной улице, вымахал в здоровенного детину. Гордо рассказывал, что теперь он лучший в городе плотник, все к нему обращаются, он неплохо зарабатывает и обеспечивает старенькую мать. Какузу был за него рад, но тактично промолчал, кивая с улыбкой – он думал, что пацан и до тридцати не доживет со своими саморазрушительными замашками, но гляди-ка, взялся за голову. Родители Какузу, жившие здесь, уже умерли, но подруга их семьи, тетка Винчи, выглядела бодрячком. Она заменила Какузу бабушку, была доброй и заботливой женщиной. У нее не было детей, так что она была совсем не против взять на себя роль няньки. Какузу усадил старушку на сидение автобуса, держа за руку, она погладила его ладонь длинными сухими пальцами. Конечно, она гордилась. В этом была ее заслуга, об этом можно сказать без преувеличения – привила страсть к учебе, знаниям, а в последствии и к медицине, потому что сама была врачом. Рассказывала, как на войне помогала штабным медикам. И вот они снова встретились спустя много лет, и снова война. Две войны на одну жизнь – слишком много. Объясняя жителям, забившимся в автобус, куда их повезут, Какузу краем глаза замечает в окне, что солдаты нервничают. Он замолкает на полуслове, видит, что командир размахивает руками и спорит с Хиданом. Кисаме ругается поблизости, заряжает автомат и глядит исподлобья, хмурит кустистые брови. Командир собирает всех рядом с собой, они обсуждают что-то, глядя на карту, и переводят взгляд в небо. Что-то точно не так. Какузу выходит из автобуса, слышит обрывки фраз. - Не успеем! Почему, блядь, эта информация пришла только сейчас?! У вас не было планов города? Кто ходил на разведку? – Пейн орет, не щадя голосовых связок. Его фуражка сползает с головы, он нервно ловит ее рукой. Бойцы молчат, не сводя волчьих взглядов с командира. - Что происходит? – спрашивает Какузу и делает шаг назад, едва увернувшись от командира, махнувшего рукой. - Ублюдки почти добрались до бункера, под городом тоннели! Ждать нельзя, увозим людей, уходим, быстро! - Мы не всех собрали! – протестует Какузу, но знает, ждать действительно нельзя. - Я понимаю, док, но ты знаешь не хуже моего в каком мы положении, - вздыхает Пейн и командует отбытие. На военных джипах оперативники уезжают вперед. Какузу оглядывается постоянно, видит, что Хидан контролирует выезд автобусов. Взгляд у парня холодный, обжигающе ледяной, он следит за толпой, погружающейся в последний автобус. Закончив посадку, он запрыгивает в машину, но Какузу замечает на бледном лице сомнение. Какузу и командир возвращаются на базу, но за ними не едут автобусы. За ними вообще никто не едет, наступает тишина, краткая, а затем раздаются взрывы. И Какузу понимает, что никто не приедет. Хидан заметил бандитов, затесавшихся в толпу. Заметил слишком поздно – в каждом автобусе оказался террорист, тихо захвативший всех жителей в заложники. Их план был прост и надежен, добраться до базы и разнести к чертям всё, не щадя никого, взрывчатки на их поясах хватило бы, чтобы от базы осталась выжженная пустыня. Хидан принял единственно верное решение, требующее холодного сердца и чистого разума – взорвать все три автобуса на дороге между базой и поселком. Он был прав, и сделал все правильно. Но его невзлюбили за то, что ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда он размещал снаряды на дороге и жал на кнопку детонатора. Какузу был уверен, что можно было поступить иначе. Сделать вид, что боевики не замечены. Зайти в автобусы и убить их по-тихому, не поднимая шума. Само собой его доводы разбивались о суровую реальность – террористы бы подорвали себя в любом случае, особенно, если бы автобус зашел солдат. Этим людям не суждено было выжить. Он был неправ, понимал это. Но ничего не мог с собой поделать. -- Три дня на базе стояла тишина. Бойцы отправились на вылазку, Какузу не был посвящен в их планы. Его дело – сидеть в командном пункте, в наскоро оборудованном кабинете, и быть готовым ко всему. Дверь распахивается, вваливаются три тела. Командир и Кисаме тащат, поддерживая под руки, бледного говнюка. - Зацепило по касательной, - говорит Пейн, сгружая тело на кушетку, - Ты уж подлатай. У Кисаме на лице застыло недоверчивое выражение, пока он глядел на раненого сослуживца. Оба поспешили слиться из кабинета, позволяя врачу заняться его обязанностями. Какузу оглядывает Хидана – на черной ткани формы почти не видно крови, но на боку обнаруживается дыра – пуля не попала в тело, только задела, края раны обожгло, но пропахало почти до ребра. Шрам будет большой и некрасивый. Очень хотелось обработать и зашить это без анестезии. Желательно, шить самой толстой иглой, но Какузу, конечно, не может так поступить. Ему не жаль, просто он обязан выполнить свою работу как положено. И крики на пол базы не входят в показатель его безупречной работы. Хидан сжимает зубы и терпит. Ему кажется, что он каждый раз расплачивается за тот раз. Что ж, справедливо. Он готов терпеть столько, сколько нужно, только бы не чувствовать себя виноватым. -- В следующий раз Хидан приходит на пару с Зецу. У них вполне очевидные взаимные травмы. - Весело было? – спрашивает Какузу, прикладывая бинт с мазью к брови Зецу. - Обоссаться просто, - ворчит Хидан, держа на носу пакет со льдом. Зецу предпочитает не торчать в кабинете, придерживает бинт сам, позволяет обработать руку и костяшки пальцев. С выбитым зубом Какузу все равно ничего не может поделать, и отпускает бойца. Хидан, в принципе, тоже свободен, но не уходит. Какузу, усевшись за стол, оборачивается на него, вопросительно поднимая бровь. - Прохладно у тебя тут, - заявляет Хидан, пялясь в потолок, - Там жара – ёбнешься. Какузу молчит. Не хватало еще с этим идиотом про погоду трепаться. -- Хидана заносило в кабинет врача чаще, чем остальных. Какузу нравилось думать, что того просто ебёт карма, и Хидан получает то, что заслужил. Хотя, конечно, ничего он не заслужил, просто хотелось так думать. До конца дня осталось совсем немного, Какузу уже выключил верхний свет, ему вполне хватало настольной лампы. Дверь распахнулась с такой силой, что ручка впечаталась в стену, отбив кусочек краски. Какузу вздрогнул и перевел взгляд, возмущенный и полный удивления, на дверной проем. Разумеется, Хидан. По бледному лицу текла кровь из носа, текла знатно, заливая губы и подбородок. Хидан улыбался, слизывая кровь с губ, стирал ее руками, только размазывая и пачкая футболку. Сильный запах алкоголя расставил все по местам. Какузу мельком глянул на календарь. У этой гадины сегодня день рождения. Вряд ли командир разрешил выпивать, у них и алкоголя-то не было, значит, это из личных запасов Хидана, которые он умело прятал – одному богу известно – где. - И что это? – спрашивает Какузу, вставая. - Об стол ударился, - усмехается Хидан и с размаху садится на кушетку, сразу упираясь в нее рукой, для устойчивости. У Хидана всегда так, ну прям бедный несчастный, преследуют его нелепые случайности. А на деле он сам нарывается. Только злит за зря сослуживцев, которые, в свою очередь, не могут сдержать своей неприязни. Какузу отматывает бинт, вату, смачивает раствором. Протирает от крови лицо, затыкает ноздрю. А хочется собрать в кулак белые волосы на затылке и приложить эту тупую башку об стену. - Получишь от командира за выпивку, - говорит Какузу, стоя перед Хиданом. Тот задирает голову, морщится, потому что кровь начинает стекать по глотке. Его глазам требуется время, чтобы сфокусироваться на лице врача. - А тебе не похую, - наконец говорит он заплетающимся языком. - Действительно. Главное, чтобы это не оказался медицинский спирт. - Не ссы, это бренди, - улыбка с лица Хидана сползает, глаза теряют фокус, он опускает взгляд на пол, - Сколько еще ты будешь обижаться… - Что? - Сколько можно, а? – Хидан снова поднимает голову, его лицо искажается от злости, - Я сделал, что должен был! Что ты приебался с этими сраными людьми, есть они или нет, тебе какая разница. Люди тысячами дохнут, это война… - Заткнись. - …дались тебе эти жители, они даже не поняли, что случилось. Поверь мне, это лучше, чем оказаться в заложниках у этих тварей. - Пошел вон! - Слышь, - Хидан вздергивает подбородок, глядя мутными глазами, - Ты мне не указывай. Я извинялся уже сотни раз, ты сам знаешь, что я не мог поступить иначе. Думаешь, я не чувствую себя виноватым? Думаешь, ты один здесь такой святой, а я сплю и вижу, как всех подряд убить? Я хотел бы, чтобы вышло иначе. Хотел бы, чтобы был выбор! Хидан вздыхает, закашливается. Смотрит в пол, молчит с пол минуты и, не дождавшись ответа, продолжает: - Но ты слишком упрямый, чтобы понять. И знаешь, если нужно будет сделать так снова, я сделаю. Какузу хватает Хидана за ворот футболки и дергает вверх, заставляя встать. Перебарывает желание доломать этот проклятый нос, так что просто выталкивает парня из кабинета и захлопывает дверь. -- Хидана не видно неделю. Может, отправили на задание, может, старается не лезть на рожон. Какузу не может отрицать, что волнуется. Он много думал обо всем. Понять, что его злость не оправдана – несложно. Сложнее прекратить дергаться от одной только мысли, прекратить рефлекторно ненавидеть. Он старался успокоиться. Хидан действительно извинялся много раз, но Какузу не мог принять эти извинения, ему казалось, что это все неискренне, так же как извиняются командиры, начальники, чиновники. Лишь бы просто что-то сказать. Но в конце концов пришло осознание, что Хидан действительно извинялся. Каждый раз отрывал слова от сердца, потому что правда сожалеет. И считает, что ненависть заслужена, нарывается на драки, а на операциях ведет себя слишком рискованно, будто только и ждет, когда его догонит пуля. Командир только качает головой, глядя на него, но молчит. Еще через неделю возвращается Кисаме. Какузу приходится сдуть пыль с операционного стола – у бойца тяжелые ранения. Остальным тоже досталось, но разобраться с их ранами удалось без хирургии. Здоровяк Кисаме обязательно поправится, но до конца жизни будет соблюдать строгую диету, его изрядно потрепало, и дыра в желудке, хоть и вовремя зашитая, подкосит его здоровье. Какузу хотел спросить про Хидана, но не стал беспокоить Кисаме так скоро. Судя по всему, Хидан еще не вернулся. Или, может, он вовсе не ездил на эту вылазку, потому и невредим сейчас. Но ближе к вечеру Какузу выходит из своего кабинета и встречает командира. Вопрос не удается удержать, а Пейн в ответ только отрицательно качает головой. Почему-то разум охватывает паника. Ужин в горло не лезет, а потом не удается заснуть. Едва Какузу смог простить, решился поговорить обо всем, что висело тяжелым грузом, как, похоже, ему уже не представится случая. Хидан хоть и был ненавистным существом все это время, он стал родным ненавистным существом. Постоянно на виду, постоянно в мыслях – хоть и совсем не дружелюбных. Но чем больше Какузу о нем думал, тем сильнее смягчалось сердце, заживали рубцы, нанесенные обидой. Какузу казалось, что Хидан нарочно нарывался, чтобы иметь причину заявиться в кабинет. Терпел боль, чужие нападки, только лишь бы оказаться в руках врача. Теперь это стало ясно, как день. Разве что поздно. Через пару дней отряду пора сниматься. Они оставят эту базу, переместившись на новую – в условиях войны опасно задерживаться на одном месте слишком долго. Если Хидана убили или взяли в плен, местоположение базы сразу стало известно террористам, у него ведь есть навигатор, рация. Бойцы собирали вещи, оружие, загружали тяжелые машины всем необходимым. Какузу не хотел разбирать свою технику до последнего. Он понимал, что задерживает процесс переброски, но надеялся, что Хидан вернется. Ночью его разбудил стук в дверь, запыхавшийся капитан четким армейским выкриком заставил Какузу чуть не слететь с кровати. Он было решил, что пора уезжать, но до отбытия еще несколько часов, а значит… Есть только одна причина, по которой Пейн мог навести шороху. Какузу бежит к кабинету, на ходу натягивая халат. У него болит голова, он жмурится от яркого света, но больше всего боится, что там его ждет не то, на что он надеется. Распахивая дверь, он закрывает на миг глаза. Свет операционной лампы слишком яркий, он бьет по глазам, заставляя их слезиться. Медбрат уже готовит инструменты, а на столе, накрытый простыней, пропитанной кровью, лежит бледная сволочь. Какузу видит отсюда, насколько прерывисто дыхание, слышит хрип и свистящие выдохи. - Повезло, что Зецу поперся в лес, дьявол его разбери, зачем, - тихим, нервным голосом говорит Пейн, - Нашел его там. Выглядит так, что его в заложники взяли, но он сбежал. Чуть-чуть до базы не добрался. - Выйди, - коротко отвечает Какузу и Пейн, кивнув, спешит убраться из кабинета. - Резаные раны, гематомы, переломы костей, - декларирует медбрат, доставая кислородную маску, - Кажется, пробито легкое. Пытки? - Анестезию делай, - говорит Какузу, подходя к столу. Он наклоняется, заглядывая Хидану в лицо, оттягивает покрасневшие веки, проверяет зрачок. Наклоняется еще ниже, прислушивается. Хидан в сознании, но ему тяжело держать глаза открытыми. Его взгляд блуждает, но все же цепляется за смуглое лицо напротив. Его брови сдвигаются к переносице, хоть ему и больно, кажется, каждая мышца в теле отказывается работать как ей положено. Хидан пытается сделать глубокий вдох, но колющая боль не дает расправить грудную клетку, ребро впивается в легкое. - Ты че ревешь? – хрипло спрашивает Хидан, не сводя с Какузу взгляда. Медбрат запускает кислородный аппарат, кружится по кабинету, готовит наркоз. Какузу моргает пару раз, недоуменно глядя на бледное лицо, покрытое ранами и синяками. Чувствует, что глаза щиплет, но они всего-то слезятся от яркого света. - Помолчи, недоумок, - ворчит Какузу и забирает у медбрата маску с наркозом, - Считай про себя до десяти. - Прости меня – раз, прости меня – два, прости ме… ня… три… - голос Хидана становится тише, он отключается. Ему ничего не снится, он ничего не чувствует, просто попадает в пустое, глухое ничего. -- Восстанавливаться приходится долго. К оперативной работе Хидана больше не пустят – изрядно подорванное здоровье не позволит скакать под пулями. Но он не желает уходить на покой даже теперь, в конце концов, его знания пригодятся в тактической и стратегической части их работы. К тому же он один из лучших наводчиков. Пейн не был против. Не в его интересах разбрасываться такими кадрами. На этот раз они заняли здание заброшенной школы. Военные действия поутихли, но их группа постоянно занималась разведкой. Какузу все так же вел истории болезни, поддерживая здоровье бойцов. Дверь открывается бесшумно, но половицы предательски скрипят. Хидан замирает в дверях, словно хотел остаться незамеченным. Какузу поворачивается к нему и вздыхает, глядя испытующим взглядом. - Тебе не обязательно злить Кисаме, чтобы прийти ко мне, Хидан, - недовольно ворчит Какузу. У бледного опять носом идет кровь, хоть и не очень сильно. Он проводит по губам языком, и улыбается. - Ты знаешь, что мы с Кисаме теперь неплохо ладим. А я просто не заметил внезапно открывшуюся дверь. Автоматическими движениями Какузу берет специальную губку – гораздо удобнее устаревшего бинта и ваты. Хидан затыкает ноздрю сам, откидывает назад голову и садится на кушетку. - Я тут посижу чуток, а то голова кружится, - говорит он, но вот это уже звучит как предлог. Какузу встает перед ним, руками проводит по встопорщенным белым волосам, и наклоняется, касаясь губами холодного лба. - Сиди сколько хочешь. А то там снаружи столько опасностей, двери эти хищные на каждом шагу… - Какой ты шутник, Какузу, - Хидан протягивает руки, но останавливается. Вовремя одергивает себя – не стоит трогать белый халат испачканными в крови руками, доктор точно не оценит. - Видел новенького? Такой же отбитый как я, - Хидан посмеивается, поднимает голову, успевая мазнуть губами по чужим губам, - Но подрывник первоклассный. - Надеюсь, ты объяснишь ему про опасность дверей… И что не стоит злить Кисаме, - Какузу садится на кушетку, делая вид, что оглядывает разбитый нос на предмет искривления. - Обязательно. И предупрежу, что врач настоящий садист, зашивающий ранения без анестезии, - Хидан вздыхает прерывисто, у него все еще проблемы с дыханием. Он закрывает глаза, и в темноте начинают плясать разноцветные точки, расплываясь, как краска на воде. Шалит давление. Хидан чувствует на затылке руку, невесомо поглаживающую его по волосам. Он спокойно выдыхает, расслабляет плечи, и успокаивается. Его вина никуда не делась, она никогда не исчезнет. Но теперь, когда его простили, жить стало гораздо легче, даже не смотря на пережитое в плену.