Помоги

      Сотни песчинок кружились в воздухе бешеным смерчем, терлись о бетонные стены и хлипкие стекла, вызывая неприятные отзвуки в холодных комнатах. Словно стаи золотистых ос, они протяжно шипели и были готовы ужалить любого, кто сунется за порог дома.       Лу, наверное, и не думала, что в свои семнадцать лет будет отсиживаться в разгромленной каменной многоэтажке с кучкой выживших подростков, спасаясь от излучения и песчаной бури снаружи, и теребить в руках наушники умершей мамы.       Ребекка Фишер была разгульной особой, редкой наркоманкой, львицей в постели и, как считали многие, отстойной матерью. Лу считала так же. Она с отвращением заходила на кухню, где каждый вторник пахло коньяком, а во все остальные дни, кроме воскресенья (тогда Бекки на весь день уезжала к каким-то друзьям), витал душный запах ментоловых сигарет. Она, как казалось, вспоминала ранние годы, когда была еще малышкой Лоли и самостоятельно убирала волосы в два кривых хвостика, и злилась на себя за свою детскую наивность. Она с радостью улыбалась матери, уходя в школу; убирала дом, возвращаясь, ведь мама так устает (как выяснилось, после очередных гулянок); трепетно слушала сказку на ночь, грубое «живо спать» и прочий бред. Став старше, Лу не понимала, как могла любить всем своим крохотным сердцем эту женщину, вечно пропадавшую по ночам, не стеснявшуюся сквернословить при дочери и не расстававшуюся с пачкой крепких Winston. Лу убегала, игнорируя ее пожелания на день и завтраки, и огрызалась на любые вопросы.       Глупышка, сейчас она отдала бы все на свете за порцию подгоревших блинчиков и тихое подпевание Scorpions, звучащих из магнитофона по утрам.       Но были лишь старые кассеты с группами 60-х — 80-х и ненавистные ей наушники.       В шестнадцать Лу и не думала, что простит маму, а сейчас благодарит ее каждый день за редкие касания грубых рук или, возможно, за морщинки у губ, когда та улыбалась особенно свободно и искренне. Но за одиннадцать дней наблюдения сначала смерти Ребекки девчонка ни разу не плакала — все-таки мать ее хорошо воспитала, и в моменты, когда на глазах скапливались слезы, может, она повторяла про себя это обидное, но жесткое «плачут принцессы, а у тебя нет таких привилегий». Тогда Лу поджимала губы, незаметно стирала капли с ресниц и заставляла себя не думать.       Честно говоря, эта девочка мне симпатизировала. Было в ней что-то такое невинное и бессмертное, словно за звездами в глазах и под бледной натянутой на кости кожей крылась самая простая и избитая истина. Я часто смотрела за ней из любопытства и подолгу могла размышлять о семьях и взаимопонимании. Лу и сама не знала каким магнетизмом и теплом обладала.       Вот она все-таки сунула наушники в рюкзак, где валялись кассеты, немного припасов и одежда, и опять стала наблюдать за бурей. Стекло пело и звенело, как будто вот-вот треснет и разлетится на кусочки, но этого все не происходило, и девчонка лишь нервно сжималась, когда окно особенно сильно вибрировало.       — Что за чертовщина?       — Опять, Майки?       Высокий недовольно посмотрел в сторону светловолосого паренька, который мастерски совмещал качества балабола и паникера и за пару дней успел надоесть если не всем, то многим.       — Да ты разве не слышишь? Джет, не слышишь?       — Что, Майки?       — Земля… будто гудит, — парнишка суетливо забегал глазами по комнате и поджал колени.       — Хм, правда что ли? — он задумчиво потер подбородок, серьезно насупившись, но это было лишь игрой. — Может, тебя тогда вышвырнуть в окно, чтобы ты нашел источник гребаной бури, потому что вся проблема явно в ней, Майки! — он взмахнул руками и повысил голос, зло скрепя зубами.       Майки скорчился, словно только что съел целый лимон, хотя, пожалуй, он был бы скорее рад этому, потому что от сухарей и имбирного печенья взгляд его темнел и становился печальным, какой бывает у маленьких щенков при самой незначительной опасности. Он на мгновение затихнул, но после каких-то своих раздумий с огромными глазами, полными ужаса, снова начал говорить:       — И стены дрожат… Ну это точно землетрясение, на этот раз точно! — Майки резво встал, но видя пронзительный взгляд Джета сел на место.       — Не мути воду, Май…       Резкий толчок чуть не сшиб с ног стоявших подростков. С потолка посыпалась пыль и мелкие камушки. Лу опасливо подобралась, переглядываясь с остальными и вслушиваясь во внезапно нависшую тишину. Она не знала, но мальчик оказался прав.       Это было оно — землетрясение.       И только стоило первому ужасному гулу, исходящему из самых недр земли, оглушить стены и ветвистым, подобно артериям и венам, трещинам расползтись по потолку — начался хаос.       Тогда-то я впервые помогла человеку. Впервые почти за два с половиной миллионов лет я нарушила суть своего существования, искорежила его ровно в обратную сторону, изменила природе.       Смерть спасла человека.       Нонсенс похлеще местных цунами и бурь.       Но я приняла этот факт удивительно легко и спокойно. Города все так же сокрушались аномальными катастрофами, люди молились и пытались выжить, все шло своим чередом — ничего не изменилось. Но оглядываясь назад, я часто задумывалась: «А что, если…»       Что, если бы я не спасла, не толкнула Лу в тот день, не поддержала, и она бы упала в пропасть, сгорая под солнечными лучами и точно напоровшись на выпирающую арматуру.       Может, меня тогда и не было бы вовсе? Я не решилась бы сделать то, что всегда считала невозможным (да даже и не думала, что когда свершится подобное), и тогда человечество продолжило бы гибнуть, умирая от очередных катаклизмов и болезней, от голода и новых хищников. И тогда, отними я жизнь у последнего представителя людей, я бы рассыпалась песком, таким же, что и скрипит под ногами и парит острыми льдинками на ветру? Серым и легким, подобно пеплу. Или тихо и молча растворилась бы в воздухе, будто никогда меня и не существовало?       Когда апокалипсис только начался, когда все страны мира подверглись сначала бешеными землетрясениями, а после палящему солнцу, и я забирала жизни целых поселений и городов, тогда я еще не осознавала, насколько от их существования зависит существование меня. Мысли эти пришли лишь через десять дней и понимания, что осталось всего каких-то несколько десятков миллионов людей. Я просто была уверена, что обязательно исчезну и перестану быть.       Я спасла Лу от смерти (о которой знала еще при ее рождении) и взяла ситуацию в свои костлявые, как говорят люди, хотя это не так, руки. Человечество на грани вымирания, и я встану на их сторону.       Так Смерть и стала невидимым последователем и хранителем Лу и Криса.       Крис… Его можно было описать одним словом «обычный». Высокий, с черными колкими волосами и сильными руками. Был таким, как многие, и даже хуже. Он был весьма эгоистичным и грубым, но оба эти качества играли на руку, когда нужно было спасать… близких. Когда им грозила опасность, он всегда в первую очередь думала о Лу, настолько сильно Крис мог любить человека. Если бы я была человеком, то бесспорно прониклась к нему уважением и… чуточку благодарностью за спасение Лу в тот день. Крис решительно схватил ее за руку и уверенно повел по лестницам и коридорам к первому этажу, не страшась шума и разрушающегося здания. И когда оно раскололось на двое, впуская опасные солнечные лучи, он не растерялся, закутал себя и Лу в тряпки, чтобы не получить смертельный ожог, и перепрыгнул щель. Тогда Крис спросил: «Ты мне доверяешь?», и Лу ответила, четко и ясно: «Да». Она плохо его знала, но почему-то именно ему хотелось верить.       Лу и Крис остались единственными выжившими из группы подростков. Днем они отсиживались по разным целым домам, а ночью выбирались за продуктами и шли, пресекая пустынные улицы, в надежде найти других людей. И не раз им приходилось бывать в опасности, и не раз мне приходилось помогать им.       Однажды они задумались об этом и решили, что им помогает сама Жизнь. Я посмеялась — эта бесчувственная стерва уже которое тысячелетие распивает чаи и строит все более изощренные сюжеты. Тогда они, думая, что их, конечно же, слышат, начали молиться. Каждый день. Вот уж чего у людей не отнять — бессмысленной веры в несуществующее.       С тех пор прошло семь лет. Поменялось многое: землетрясения прекратились, и днем теперь можно было свободно ходить; в воздухе завелась зараза, и ночью стали просыпаться зараженные; люди придумали защитные маски от вируса и оружие; Лу просила называть ее полным именем Долорес, потому что так «солиднее», и у них родился ребенок — Джи.       Что осталось неизменным — их любовь, забота друг о друге и о новом маленьком человеке.       Мальчику доставалась вся защита и ласка родителей. Долорес отдавала свою скупую порцию еды сыну, а Крис неизменно делился своим завтраком с ней. А потом он уходил на поиски новых медикаментов, одежды, припасов и, конечно, выживших. Долорес оставалась одна с Джи, учила его читать и писать, рассказывала о мире до апокалипсиса и воспитывала. Когда становилось совсем одиноко и тревожно, она доставала потертые кассеты, надевала на сына наушники и включала песни Queen или Nirvana.       Я сразу вспоминала, как когда давно Ребекка так же протягивала маленькой Лу наушники, и они подолгу сидели в полумраке комнаты, отдавшись семейному уюту. Наверное, Долорес хотела привить сыну любовь к хорошей музыке, а может, просто скоротать время.       Крис возвращался ближе к вечеру (Лу не переставала молиться за него, но обычно ему не грозила опасность), они ужинали и запирали все входы и выходы своего скромного убежища, чтобы избежать встречи с зараженными.       Апокалипсис сплотил людей и заставил их ценить то, что у них есть и что они теряют. По всему миру семьи держались и сражались вместе, заботясь друг о друге. Изо дня в день, всецело доверяя и не боясь оставить спину открытой, зная, что есть тот, кто всегда прикроет. Такова суть семей. А моя задача отныне спасать и оберегать их как только зайдет солнце и прозвучат первые слова молитвы:       — Помоги еще один день…