Из-за чего ты такой грустный?

      Звенят ключи в замочной скважине. Дверь в прихожей тихо скрипит, а затем хлопается о дверной косяк. Шуршат пакеты продуктов. Мама выкрикивает дружелюбное приветствие. Я спешно выхожу из своей комнаты, беру в руки пакеты и несу на кухню. Пока разбираю содержимое, кладя что-то по полкам, что-то в холодильник, мать успевает раздеться и сложить уже пустой пакет к себе в сумку. Она присаживается на ближайший стул и с улыбкой поворачивается ко мне.       — Ну, что нового за сегодня? Или как всегда? — нарушает тишину ее родной голос.       Что-то в районе рëбер начинает яростно давить изнутри.       Все никогда не было «как всегда».       Давит не что-то, а нелепый порыв прямо сейчас, забив на все предрассудки, сесть рядом с этим самым близким в мире человеком и начать рассказывать обо всем...       О том, как случайно разбил еë кружку сегодня и на всякий случай решил сбегать за новой.       Ну и о том, как заказал на днях коллекционную фигурку Канао, которую так давно хотел, но всë никак не мог купить.       И о том, какая Михайловна все-таки мерзотная, — за мной-то она так внимательно следит, попробуй только пискнуть, а вот когда Честов чуть ли не драку на парах устраивает — так это ничего! Боится она его, что ли?       И о том, что, на самом деле, деньги на репетитора у меня кончились полмесяца назад, потому что работу я так и не нашел.       И о том, как меня на прошлых выходных Юра привел за гаражи, а там парни ещë, и я не смог остаться в стороне...       ...       Мам, прости меня, прости, я же распинался, что в библиотеку, но Юра... Понимаешь, он такой, такой... Я его больше жизни люблю, с шестого класса ещë. Готов с ним хоть в огонь, хоть в рабство, хоть курить за гаражи... Блин, прости, мам, что предал, прости, я не знаю, что со мной. Не хочу быть его товарищем, не хочу быть лучшим другом. Только его нахождение в поле моего зрения достаточно, чтобы у меня ладони вспотели. Но контролировать себя могу, правда только если он не близко. Я когда с ним ближе, чем на сантиметров тридцать, сразу весь воздух будто пинком из легких — пуф! — и кровь к лицу устремляется с ненормальной скоростью... Мам, я знаю, что я тоже ненормальный, знаю, что это ужасный грех. Я помню брата двоюродного, он тоже был... болен. И я помню, до чего это его довело. Я помню, с какой жалостью ты произносила его имя, с тех пор как правда вскрылась. Я все помню, но ни-че-го не могу сделать! Сколько бы я не пытался выкинуть Юру из жизни, из головы, всë равно потом оказывался с ним. С ним я научился с девушками знакомиться, да и заходить немного дальше знакомства. Правда, тогда не было и десятой части того, что я ощущал, просто находясь рядом с Юрой. С ним алкоголь в первый раз попробовал, в первый раз пошел в клуб, в первый раз лазил по заброшкам. Ну, с последним я загнул немного, потому что первый раз был именно вчера.       ...       Мам... Он пригласил меня. Сказал, что кроме нас двоих больше никого не будет. Вчера вечером, как только ты ушла на смену, я выбрался из дома через балкон. Юра стоял внизу и держал в руках бутылку. Я стал расспрашивать, что это, ведь мы так не договаривались, но он уверил, что от такого количества ничего не будет, назвал хлюпиком.       ...       Прости. На самом деле, меня никогда не предупреждали, если приносили на тусовку что-либо подобное. Я всегда на всë согласен.       Мы пошли к одному зданию, которое Юра любит больше всего. Пробрались на второй этаж. Когда я шëл по лестнице, то зацепился майкой за торчащий из перил гвоздь, пока пытался отцепиться подо мной сломалась ступенька — смеялись с этого ещë долго. Мы сели на край выступа в стене, который когда-то был окном, свесив с него ноги. Жидкость из бутылки казалась мне горькой, но я просто пил и разговаривал с Юрой обо всëм. Я чувствовал себя самым нужным человеком на земле, мама. В какой-то момент я спросил что-то у Юры и повернулся к нему, но он в ответ молчал и не отводил от меня взгляда. Его лицо было таким измазанным — я, наверное, тоже выглядел также, но ему очень шло...       ...       Юра поцеловал меня, мама. И я отвечал. Руки дрожали, как дикие, было очень жарко, а в голове почему-то пусто. Я не помню, что было дальше. Помню только, как холодные пальцы прикасались ко мне, помню мурашки по коже, помню вспышки яркого света.       Рано утром я проснулся в углу комнаты того же самого здания, накрытый майкой и в окружении своих остальных грязных, порванных вещей. А когда я дошëл до дома и зарядил телефон, то увидел в телеграме фотографию от неизвестного. Я лежал, разведя руки и ноги в сторону, приоткрыв рот и улыбаясь, и отвратительно томно смотрел в камеру. На мне не было одежды. Вообще никакой. А позже в кармане я нашëл записку с небольшим сердцем и подписью, подчерк которой я узнаю из миллиарда, самым знакомым подчерком в мире.       «Удачи в институте, пидор :)».       Завтра занятия, и я уверен, что на каждой стене, в каждом чате будет эта фотография. Меня давно недолюбливали, но спускать курок без причины ещë боялись, ведь взрослые безучастны, но не настолько. А теперь и преподаватели, и ректор будут на их стороне. Не знаю, наступит ли к тому моменту, как я собирался забрать из пункта выдачи свою аниме-фигурку, что-нибудь неизбежное. Наверное, мне придëтся уехать, мама. Но, может, если меня изобьют завтра, мне и не придется думать, как жить дальше...       Но вместо этого всего я остановлюсь в двух метрах от этой самой прекрасной и заботливой женщины во вселенной, старательно скрывающей усталый взгляд, и отрапортирую:       — Я вынес мусор и приготовил ужин, мам. В институте всë хорошо.       А в ответ она нахмурится и обеспокоенно поинтересуется:       — Из-за чего ты такой грустный?