Взрослая девушка

Уиллоу свистит, глазеет по сторонам, ест тыквенные семечки из ладони и очень хочет попрыгать по брусчатке — не получается: сумка с корреспонденцией оттягивает вправо, а за недонесённые письма ни в одном отделении по головке не погладят. Ещё три квартала — и можно возвращаться получать свои законные пенсы, может, даже выйдет выклянчить конфеты. Уиллоу — взрослая девушка, ей уже семнадцать, но от сладкого грех отказываться. Уиллоу сдвигает фуражку на затылок, читает «в собственные руки» на конверте, трижды сверяет номер над мансардой с номером в адресе и, пожав плечами, толкает калитку ногой: в руки, так в руки. Уиллоу любит читать чужие адреса и новостные газеты, там много интересного — например, уже целый месяц пишут про бои на берегах Соммы, и Уиллоу даже страшно представлять, сколько на них извели людей и снарядов, а во многих письмах лежат похоронки, — но в чужие записи она никогда не лазает.       — Мя-ау! — выражает своё недовольство породистый кот на крыльце, шипит и спрыгивает, когда Уиллоу перешагивает ступеньку. Уиллоу показывает ему язык.       — Джо, открой дверь!       — К нам же никто не собирался, мама!       — Наверное, пришло письмо от Эндрю. Глянь!       — Тебе пришло, тебе и забирать!       — Лень поднять задницу? Как же хорошо, что у меня нет родителей, думает Уиллоу и чешет проколотое в хряще ухо. Никто тебе не указ, если ты шесть лет прожила в девчачьем приюте Сент-Макгрегора, а если кто-то решит, что указ — разве пожар в главном флигеле ни о чём не скажет? По правде говоря, Уиллоу тогда просто напугалась: глупое дело было — говорить мисс в два часа ночи, что тень показывает зубы и когти, ещё за дуру примут. А Уиллоу не дура.       — Ну, что ещё?! Хозяйка, веснушчатая и рослая, красная от спора с то ли дочерью, то ли сыном: очень уж грубый у Джо голос, — сурово упирается в Уиллоу взглядом, а потом почему-то хватается за косяк и настороженно смотрит в лицо.       — У меня что-то на носу, миссис… — Уиллоу смотрит на конверт, — миссис Мария Маргарита Барлоу?       — Ничего особенного, — говорит миссис Барлоу, взяв письмо, но не отводит глаз. — Веснушки.       — Так у вас тоже веснушки, миссис!       — Да. Да-да, — кивает та, нервно улыбается и вздыхает. — Хочешь чаю, милая?       — Ни хрена я вам не «милая». Уиллоу чует с кухни запах печенья и настораживается, но тут же производит в голове некоторые простейшие расчёты и, подумав, соглашается.       — Только поживее.       — Разуйся, — сухо добавляет хозяйка, и Уиллоу, проскочив через порог, морщится и скидывает ботинки — девчачьи, на каблуке.       — Эй, мать! Зачем ты зовёшь эту шелупонь на кухню? Уиллоу видит толстую девушку, недовольно скрестившую на груди загорелые руки: выходит, всё-таки дочь, — и строит ей рожу прямо из-за спины миссис Барлоу.       — Потом, Джо, — рявкает та. — Пошла вон!       — Мать, я тоже здесь живу!       — Временно и до вечера, пока не уйдёшь к себе. Так что вон! Уиллоу задирает нос и во второй раз чувствует себя победителем, а через пять минут, когда грызёт на кухне печенье с молочным чаем, — в третий.       — Ты, значит, из Лондона? — Миссис Барлоу не смотрит в глаза, и Уиллоу глубоко плевать: есть куда более важные вещи, чем чужие глаза, в особенности — те, которые ты видишь впервые и больше не встретишь. Уиллоу давно это уяснила.       — Из него, ага. Не слышно?       — Слышно. Ты говоришь, как кокни.       — А-ага, — кивает Уиллоу, сунув за щеку ещё кусок печенья.       — И что, постоянно тут работаешь? Переехала?       — Не-е. Так, проездом. Мне Лондон не нравится, миссис. Слишком… тесно. — Про прошлогоднюю бомбардировку, когда Уиллоу проснулась среди ночи от воя зениток, а потом чуть не оглохла от разорвавшейся на Смитфилд-маркет бомбы с немецкого цеппелина, даже не хочется вспоминать.       — Это хоро… ох, господь, что я говорю? Это плохо. Ну, когда-нибудь понравится. Уиллоу запивает печенье чаем и, спрятав парочку в рукав, распихивает их по карманам платья, пока миссис Барлоу мнёт в пальцах старый платок так, будто хочет порвать его на ленты.       — Ты её уже отправила, мать? На кухне воняет помойкой, я не собираюсь пить с ней чай!       — Заткнись. Я всё тебе расскажу, — шипит миссис Барлоу, хлопнув ладонью по стене. — Потерпеть не можешь?       — Она-то у вас балованная, — безапелляционно осуждает Уиллоу дочь хозяйки. — Кабы я так говорила с мисс в приюте, меня бы в кладовку под замок посадили.       — Строгая у вас, видно, была мисс.       — У-у, очень. И старшая тоже была строгая. Я, — Уиллоу почти хихикает, — совала им дохлых пауков в туфли. Визгу было!       — А сейчас, получается?..       — А чёрт их знает, что с ними сейчас. Я девушка взрослая и самостоятельная. Про сожжённые тела, вонь горелого мяса, пожар в приюте и его зачинщика, — вернее, зачинщицу, — Уиллоу деликатно умалчивает.       — Ну, это хорошо, — говорит миссис Барлоу, вздыхает и, глядя, как Уиллоу пальцем собирает крошки, встаёт из-за стола. — Тебя, наверное, ждут. Иди, дитя. Уиллоу лезет в коробку с печеньем, бесцеремонно суёт за щеку ещё одно, уходит с кухни и не глядя натягивает ботинки: Уиллоу росла в приюте Сент-Макгрегора с четырёх лет и не помнит ни родителей, умерших в поветрии холеры, ни кого-то ещё, — и ждать её некому. Кажется, у отца была замужняя сестра, тётка, но Уиллоу её никогда не видела, — и, во всяком случае, однажды мисс Малкин ругалась, что родня совсем перестала за неё платить. Правильное дело. Кому прикажете платить, если родни нет вовсе?       — Меня зовут Уиллоу, и я не дитя. У-ил-лоу, миссис!