Black Shards of Looking-glass

It was me, peering through the looking-glass. Beyond the embrace of Christ. Like the secret face within the tapestry. Like a bird of prey over the crest…

Opeth — April Ethereal

Разумовский чувствует: сейчас он умрёт. В руках у него стекло, и стекло вокруг него, из каждого осколка на него смотрят жёлтые злые глаза. А осколок в ладони больно впивается в плоть, режет кожу на горле. Чуть глубже — и всё. Будет легко, темно и никаких жёлтых глаз. Никакого Олега, никакого Чумного Доктора, никакого Птицы. Он крепче сжимает стекло. «Ну же. Ещё немного». Разумовский чувствует: сейчас он умрёт. Он не может не умереть, потому что так всегда должно было случиться. Потому что Птица всегда был рядом. Стекло скользит по тёплой крови. «Пора?»

***

В детстве всё было просто и понятно. Когда ты — ребёнок, и всё ещё веришь в какую-то непознаваемую ерунду, существо в вычурных костюмах и с крыльями, чем-то похожий на взрослого тебя, не слишком удивляет. Такое легко принять, а понимать — совсем не обязательно. Существо появилось тогда, когда Серёже было страшно, и холодно, и непонятно, и совсем никого не осталось, и очень-очень нужно было, чтобы кто-то обнял. И оно явилось из тьмы — ну, в буквальном смысле. Вышло из тени, устроилось на краю Серёжиной кровати, обняло своими чёрными когтями и предложило дружить. Так просто, так по-детски. И так по-взрослому поклялось защищать от темноты. «Я принесу свет и огонь, и мы победим темноту, очистим мир от монстров. Я тебе обещаю». Наверное, с этого всё началось: с тревожного дождя за окном, неуютной койки и странного существа, усевшегося рядом. Оно походило на какого-то человека-ворона — рыжее и тощее, как сам Сережа, но постарше. А ещё — с этими его мягкими чёрными перьями по всему телу, жутковатыми когтями на тонких руках и огромными крыльями за спиной. Такими… шёлково-пугающими? Существо странно улыбалось и смотрело своими хищно-золотыми глазами. Беззлобно, но внимательно. Лезло в душу. «Тебе страшно?» Серёже казалось, что этот шуршащий голос звучал прямо в голове. Он кивнул. «А хочешь больше ничего не бояться? Никогда?» Существо смешно, — по-птичьи, — склонило голову набок, и Серёжа снова кивнул. «Тогда давай дружить. Дружить хочешь? Если мы подружимся, все твои страхи превратятся в пепел». — А как с тобой подружиться? «Да очень просто: придумай мне какое-нибудь имя. И поделись чем-нибудь вкусным», — существо хитро прижмурилось. — «И я твой навеки. Идёт?» — Идёт, — Серёжа быстро закивал. — Тогда давай дружить. Будешь… Птицей? «Как оригинально…», — существо хмыкнуло. — «Ну ладно, Птица так Птица. Ворон… что там по вкусному?» Серёжа быстро-быстро заморгал и отвернулся. — Ничего… нет у меня. Здесь. Совсем. Но я придумаю, обещаю. Только не уходи, — глаза у него защипало. Темнота по углам сгущалась, шевелилась, и оставаться с ней один на один ни капельки не хотелось. Птица нахохлился и хитро прищурился. «Обещаешь?» — Угу, — Серёжа решительно сжал одеяло. «Тогда ладно. Теперь мы друзья, Сергей Разумовский». Той ночью Птица спал рядом, — сжавшись на неудобной койке, накрыв Серёжу мягким крылом и обняв длинными когтистыми руками. А следующим утром Серёжа совершил первую в своей жизни кражу, — удрал из ларька с газировкой, не заплатив. Устроившись на солнечной крыше и облизываясь над сладкой шипучей банкой, Птица довольно гладил его по голове. «Друзья, друзья. Навеки». Дружить с Птицей было хорошо. С ним можно было болтать по ночам, не привлекая внимания, — достаточно было просто «громко думать». С Птицей можно было заниматься всякой странной ерундой, не боясь ни насмешек, ни осуждения. Ну, ладно, — подкалывать и смеяться он любил, но от этого почти никогда не становилось обидно. Птица помогал таскать вкусности и криминальные газеты из ларьков. Птица читал ему книжки. Птица заворачивал его в теплые крылья зимой или раскрывал над ним летом, как зонтик. Никакой тени они не давали, но под ними всё равно становилось прохладнее. Если бы он хоть раз разрешил их погладить… Птица давал подсказки на контрольных, — правда, за это он всегда просил его нарисовать, но Серёжа и рад был стараться. Тетради быстро покрывались портретами невидимого друга, а друзья видимые ему были и вовсе не нужны. Не нужны. Пока не появился Олег. Олег Волков оказался совсем другим. Настолько другим, что поначалу это казалось чем-то странным. Он был обычным, живым, видимым. У него не было ни крыльев, ни прочих птичьих способностей, но… он был Олегом. Серёжа не смог бы сказать, что это значит. Просто он был другим и отчего-то стал очень нужным. Он делал то же, что и Птица, но словно… чуть более наяву? Он защищал, он дрался, не давал в обиду и всегда поддерживал. Он никогда не учил Серёжу мстить, не учил бить кулаком в зубы или изощрённо проучивать. Он просто делал это сам. И это заменяло ему крылья. А ещё Олег Волков не видел Птицу. Вернее, делал вид, что не видел, — так иногда думал Сережа. Олег смотрел именно туда, где по ночам или на уроках пристраивался Птица, а потом сразу же отворачивался и с удивлённым видом говорил свое любимое «но там же ничего нет». «Это какая-то странная игра». «Не бывает воображаемых друзей, Серый». «Воображаемые друзья всегда уходят, и чем дольше они с тобой, тем обиднее их отпускать». «Пойми, нельзя полагаться на того, кого нет. А если меня не будет рядом, кто тебя защитит?». «Ты же атеист. Как ты можешь верить в того, чьё существование даже мне доказать не можешь?». «Опасно так заигрываться, Серёж. Я боюсь за тебя». С годами голос Олега словно становился всё громче и реальнее, «всё более наяву». А Птицу Серёжа слышал всё хуже. Видел — тоже хуже. Птица всё больше и больше сливался с тьмой, из которой когда-то явился.

***

— Почему ты не покажешься ему? Не докажешь, что я прав? — Серёжа сидел на подоконнике, обняв руками колени, и от треснутого стекла тянуло холодом. — Я не хочу выбирать между лучшими друзьями, так нельзя, — то ли из-за капель на окне, то ли из-за темноты, но Птицу он почти не видел. Только чувствовал мягкие перья вокруг себя, да краем глаза косился на отражение в окне. Картинка словно распадалась на части, и из каждого кусочка светили жёлтым птичьи глаза, — какие-то раздражённые, усталые. Из трещин торчали перья. «Не хочу лишать тебя лучшего друга. Я-то знаю, каково это: он у меня, знаешь ли, один», — Птица усмехнулся, и усмешка эта была язвительной и злой, впервые на Серёжиной памяти. — Но… — тот неловко развёл руками и чуть отодвинулся от стекла. — Почему вместе нельзя? Олег же мой друг. Он не верит, потому что тебя не видит. Но если он увидит, всё будет хорошо, правда. Ты же… ты же не… — Серёжа сбился и умолк. «Что — «не», Разумовский? Не плод твоего воображения? Ну, а вдруг?», — Птица хрипло кашлянул, задумчиво заскреб когтями стекло. Звук резал уши. — «Ты же понимаешь… такой, как Олег, не поверит, даже если увидит. Он и себя, и тебя в психушку сдаст». — Не сдаст. Он — не сдаст, — Серёжа замотал головой, лохматя рыжую шевелюру. — Это же Олег. Ты же видел, как он помогал. И тебе помогал. Тех придурков проучить. И… «Это же Олег. Разве Олег верит в то, что нельзя объяснить?..», — голос у Птицы стал тихим, почти ласковым. Серёжа видел — он как-то сник, ссутулился, завернулся в крылья и прижался щекой к стеклу, — с той стороны. — «Если Олег Волков увидит меня и не поверит, ты окажешься у врачей. Они изуродуют твою душу, изгадят кислотой твой мозг, а мы с тобой никогда никому не поможем…» — Прекрати. Прекрати. Пожалуйста, — Серёжа вцепился в кеды, запутал пальцы в шнурках. «Ты лучше слушай, слушай… Если Олег Волков увидит меня и поверит, он сделает всё, чтобы я ушел. Он человек. Я монстр. Но я — твое всё. Я ближе, чем кто угодно в этом чёртовом мире», — чёрная рука скользнула сквозь стекло, чуть царапнула спину, обняла за плечо. С перьев капала холодная вода. Серёжа зябко вздрогнул. — «Ему такой расклад не понравится. Уже не нравится, ты же видишь…» — Но если он тебя не увидит, что будет? «Ничего». Когтистая лапа прижала Серёжу к стеклу, совсем вплотную. Холод жёг кожу, и за трещинами зло свистел ветер. Птица уже не говорил, шептал в самое ухо — всё тише и тише. «Если он не увидит меня, я навсегда останусь с тобой. Вот здесь. Я же обещал, мы же — друзья навек. Неужели ты мне не веришь?» Сережа почувствовал, как его обняли мягким крылом. Оно тоже было холодным и мокрым, и от него тянуло снегом и улицей, но всё же под ним было куда теплее. Привычнее. Роднее. Он тоже прижался щекой к стеклу, — там же, где и Птица. — Мне страшно. Очень страшно. Я почти тебя не вижу… — он прикрыл глаза. — Я начинаю забывать, кажется. Птица за стеклом только вяло кивнул. «Я же говорил. Олег Волков — это Олег Волков. Он сильный, такой хороший, да? Но он делает тебя тряпкой. А ты…» — Хватит, — Серёжа резко выпрямился, отшатнулся от стекла, с силой сбросил с себя крыло. В воздух взвились чёрные перья, и Птица тихо зашипел. — Не смей так про него. Не заставляй меня так думать. Это больно. Потому что я не хочу выбирать, и… «А если — придётся? Как ты поступишь? Что выберешь? Ну же, повернись, посмотри на меня, Сергей Разумовский…» И шёпот обратился в птичий клёкот. Когда Серёжа обернулся, никакого стекла не было. Осколки, повсюду осколки, стеклянная пыль, снег и злобный ветряной свист. И жёлтые птичьи глаза — повсюду. Они не мигали, торчали из перьев, из тьмы, смотрели на него — словно в сердце вгрызались. И крылья обнимали, застили свет. И когти-иглы впивались в плечи. «Я не для того защищал тебя всю твою жизнь, чтобы ты выбирал. Нечего здесь выбирать». Птица усмехнулся, и смешок его был горьким, жгучим. Сережа охнул, отшатнулся, а когти уже впились в подбородок, развернули голову, заставили в глаза посмотреть. Светящиеся, янтарные, они напоминали чёрные дыры с картинок. Горели огнём. Весь свет вокруг пожирали. Пугали. «Ты уже почти как я. Смотри, как ты вырос, смотри, как похож. Как мы похожи…», — Птица привычно склонил голову набок и мягко заулыбался. — «Даже если ты меня забудешь, я всё равно вернусь, захочет этого твой Олег или нет. И когда я вернусь…» Серёжа ясно почувствовал, как мокрые крылья мазнули его по плечам, обняли чернотой, как когти царапнули щёки, и как лба коснулись чужие губы — сухие и холодные. «Я всегда буду рядом. Я вернусь — и нам снова будет весело вместе, как никогда прежде». Серёжа отчего-то зажмурился. Когда открыл глаза — Птицы рядом не было. Только — разбитое окно, осколок в руке, ссадина, прямо на лбу. И Олег, мчавшийся по коридору с испуганным: «Серый, какого черта?». Какого — он так и не ответил, молча ткнулся в тёплое и живое плечо.

***

После этого Птица стал появляться только в лужах и зеркалах, а потом исчез и оттуда. Прятался на задворках мыслей, шептал прямо в голове, — и шёпот этот был режущим, злым, обиженным. И обидным. После этого шёпота Серёже хотелось плакать, выть, бить стёкла и жечь в руках спички, но Серёжа ничего не жёг и не бил. Пугать Олега не хотелось, — тем более, странным детским сном, который задержался с ним слишком уж надолго. Когда они с Олегом выпустились, Птица замолчал окончательно. Прав был Олег: отпускать воображаемых друзей оказалось больно. Хотя нет, не больно, — серо и тоскливо. Память уходила постепенно, медленно выцветала, и тем больнее были её внезапные вспышки. Вот они летят над ночным Питером, — Серёжа получил пять в году, и Птица наконец-то согласился его покатать. Вот Серёжа падает Птице на грудь, запутавшись в сантиметре, — Птица всё-таки разрешил повозиться с его крыльями, и Серёжа полез их мерить. Вот они крадут из киоска газету. Вот Птица учит правильно бить хулиганьё по роже, — чтобы не лезли. Вот Птица читает книжку при свете спички, с осколком лупы. Спичка гаснет на самом интересном месте, и Птица обиженно нахохливается. Вот… Разумовский не помнит, что вот. Какой Птица? Никакого Птицы нет и не было никогда. Разве что в детстве, воображаемый друг с тетрадных страниц. Разумовский не помнит. Олег Волков — тоже.

***

Стекло скользит по тёплой крови. «Никакого Олега здесь нет», — шипит кто-то в темноте, и Сергей Разумовский понимает: всё он помнит. Вот Птица берёт его за руку, направляет кулак, — «Давай, им с тобой не сравниться». Вот Птица даёт ему зажигалку, — «Давай, они заслужили». Вот он стоит в пламени, и Птица обнимает его крыльями, и огонь ласково лижет чёрные перья. Птица улыбается, довольно гладит Сережу по голове, — «Ты молодец. Ты сделал мир лучше. Пойдем за газировкой?» Сергей Разумовский понимает: он всё помнит. И он не умрёт. Потому что Птица всегда был рядом — всегда, и всегда будет, — его вороний бог. «Вот видишь. Я же обещал. Я вернусь, и у нас всё получится, всё-всё. Нам будет веселее, чем когда-либо прежде». Чёрные крылья обнимают его, и когтистые руки ласково скользят по плечам, и сухие холодные губы касаются лба. «Никуда тебе не пора». Разумовский роняет стекло.