Обезболивающее 3.0 (Финал)

I have no more chances So I feel sad right now You make me cry hey How about you?

HAN - "HaPpY" | [Stray Kids]

Джисон любил Минхо. Это было очевидно для всех, даже, как ни странно, для самого Джисона. Он любил Минхо всем сердцем и смирился, что не может сделать его счастливым, а потому должен был отпустить. Конечно, ему давалось тяжело — не идти на поводу у привычек — потерять в его лице замечательного друга. Но теперь вместо вечеров за просмотром аниме вместе, Минхо на кухне болтает с Сонхва по телефону, его улыбка такая смущенная, но искренняя, что Хану неловко даже наблюдать за ней. В дождливые ночи хён больше не приходит к нему в комнату и не ложится позади, прижимаясь ближе и теплее. Джисон вообще-то сблизился с Хенджином, тот снисходительно соглашался замещать Ли во всем, будь то совместные прогулки, тренировки или ужины. Как-то Хван назвал себя никотиновым пластырем, Джисон промолчал в ответ, лишь усмехнулся, хотя с метафорой и не согласился. Минхо не был для него вреден, все было совсем наоборот. Конечно, им приходилось работать вместе и напряжение в воздухе испарилось сразу после искренних извинений рэпера, Ли все равно не мог на него злиться. И парень был уверен в том, что поступает правильно, только ничего не мог поделать с вездесущим ощущением пустоты внутри. Писать тексты стало намного тяжелее, особенно после того, как счастливый Ли носится по коридору, опаздывая на свидание, получая от Джисона широкую поддерживающую улыбку и пожелание удачно вечера. Хан почти забыл, как плакать, внутри плескалось соленое море, но не получало выхода. Джисон поступал правильно, но не знал — почему это так больно. Хан несется вниз по лестнице к выходу, опаздывая в студию, но шумно тормозит уже стертой подошвой любимых кроссовок, когда видит на парковке знакомую машину и фигуру возле нее. Джисон долго не раздумывая — хочет сделать вид, что никого не заметил, но уловил торопливый взгляд на не вовремя хлопнувшую позади дверь и на растерянного парня подле нее. Сонхва благосклонно улыбается и машет ему рукой, Хан лишь вздыхает тяжело, когда понимает, что Пак двигается в его сторону. — Привет, дружище, — с немного ироничной ухмылкой здоровается Сонхва, сегодня у него уже темные волосы. Красивый. Они с Минхо друг друга стоят. Хотя это не при чем, лишь бы ценил старшего по достоинству — сильнее, чем сам Джисон. — Привет, хён, — с ответной издевкой протянул парень, — собираетесь на свидание? — О, а ты не знаешь? Отец Минхо в больнице, он, вроде как, отпрашивался у Чана… — О… Эти слова больно ударили бы Джисона под дых еще пару недель назад, но сейчас…лежачих не бьют. Минхо ничего ему не говорил. Да и с чего бы должен был теперь? Правильно ведь? — Нет, он не говорил мне, что-то серьезное? Сонхва отрицательно качает головой, снисходительно опуская взгляд под ноги. Джисон с некоторым спокойствием выдыхает. — Надеюсь, что все будет хорошо, — Хан давит из себя вымученную улыбку, смаргивая нахлынувшую боль в груди, — позаботься о нем, мне пора, — парень отвесил короткий поклон и сорвался с места, лишь бы не пересечься с Ли. Джисон остро осознал, какое место теперь занимал в чужом сердце. И все это было правильно, но от чего-то не становилось менее болезненным. По крайней мере, он надеется, что Минхо счастлив там, где он теперь. С кем он теперь. Минхо торопливо вылетает из общежития, буквально сталкиваясь с Сонхва в дверях. Совершенно очаровательная улыбка, обнажает его кроличьи резцы и лишь остатки рационального мышления останавливают вокалиста от того, чтобы поцеловать парня перед ним прямо тут. — Привет, — тянет Ли, прижимаясь в объятиях самостоятельно, и тут же покидая их, — поехали, — поторапливает он парня, похлопывая по заднице. Уже по дороге в больницу Пак спрашивает «можно ли считать эту поездку знакомством с родителями», на что получает болезненный удар маленького кулака в плечо. Через пару минут они проезжают сутулую фигуру, спрятавшуюся в широком худи, Ли даже не замечает в ней того, кого так отчаянно, казалось, любил. Минхо находит в Сонхва свое безопасное место, он звонит ему, когда его мучает бессонница, присылает фотографии каждого нового блюда, учит то, что нравится его парню. У них настоящие отношения. Ли впервые это признает, когда мама, выйдя вечером во двор, присаживается на порожек рядом и спрашивает сына напрямую о них. Парень не удивляется, мама слишком любила его, слишком хороша знала, но отцу решают ничего не говорить пока. — А Джисон? — А? Минхо не совсем понимает, причем тут его коллега, но потом он ловит на себе снисходительный взгляд, полный какой-то утешающей мудрости. И Ли накрывает осознание. — Ты и об этом знаешь? Мысли мои читаешь? Парень неловко посмеивается, потирая ноющую шею, ощущая, как снова болью стянуло под ребрами. Рядом с мамой он чувствует себя настоящим мальчишкой, ничего не смыслящим в этой жизни. — Я твоя мама, крошка Хо, я, возможно, знаю даже то, чего и ты о себе не знаешь, — с нотками легкого самолюбования протягивает женщина, пихая сына локтем в бок, — так, что с ним? — Ему это не нужно, его это тяготило, — сдаваясь отвечает парень, устало укладывая голову на плечо женщины, она успокаивающе поглаживает его между лопаток, с некоторым сомнением устремляя свой взгляд на звездное небо. — Не думаю, что это правда, — почти что себе под нос бурчит она, свободной рукой перехватывая немного дрожащую ладонь сына. — Но он сказал так, — возражает Минхо, прикрывая слезящиеся почему-то глаза. — Мало ли, что он сказал, — вскидывается женщина, заставляя Ли отстраниться и посмотреть на нее с непониманием, — не все обладают храбростью быть искренними, как ты, Минхо. Это редкость, — поясняет она, опуская ладонь на лохматую макушку напротив, — иногда, людей приходится читать между строк. Парень продрогшим котенком ластится к теплой ладони, опущенной на его щеку. Прикосновения его матери единственно любимые, в них кроются поцелуи на ночь, подоткнутое пуховое одеяло, капли слез на пороге дома, который он так рано покинул. — Послушай, сынок. Ты не обязан никому и ничего, и, если Сонхва — достойный тебя человек, будь по-твоему, но вы с Джисоном, — женщина тяжело вздыхает, воздух пропитывается легким сожалением, а парню не нужно слов, чтобы понять, о чем она говорит, потому что Минхо сам это знает, сам чувствует, но мать озвучивает это вслух, — такое бывает у двоих на миллион, а может и миллиард. Упустить это из-за глупости… — Мам, Сонхва — достойный человек, — единственное, что нужно было услышать женщине, чтобы она с сожалением вздохнула и притянула сына в согревающие объятия, делая вид, будто бы не замечает влаги на своем плече. И Минхо рад был бы сохранить ту связь с Джисоном, но на месте Хана осталась бледная тень того жизнерадостного романтика. Ли пытался помочь, пытался поговорить с парнем, оставшись наедине, но он на все вопросы лишь как-то устало улыбался, отрицательно качал головой, мол «просто устал». Сердце танцора разрывалось, глядя на это, он даже обращался к Чану, чтобы тот поговорил с рэпером. Судя по всему, разговор эффекта не возымел. Потому что в тот день, когда Минхо, занятый сторонними переживаниями на тренировке, получает серьезную травму колена, Джисон приезжает в больницу уже нетрезвым, Ли может только гадать — как его пропустили. Он молчит, стоя у противоположной стены, пока понимающие Чан и Феликс не оставляют их наедине. Ли даже пугается внезапного резкого движения в свою сторону, подбираясь на кушетке, а Хан останавливается, замечая это, немного расфокусированным взглядом жалобно смотрит прямо в лицо Минхо и опускается перед ним на колени, глаз не отводя, проникая прямо под ребра, в сердце, из которого его так настойчиво вытравливали все это время. — Что ты… Джисон не дает договорить, тянет дрожащую ладонь к перебинтованной на скорую руку ноге, еле касаясь пальцами, скользит вверх до колена, с сожалением вздыхая. — Джисон, — неуверенно шепчет Минхо, ощущая, как от места беглого прикосновения разбегаются мурашки. — Прости, хён, — прерывает его Джисон, вновь заглядывая в немного испуганные карие глаза, — прости, что сделал тебе больно, — голос его хриплый, словно бы сорванный. — Хани… Минхо бросает нервный взгляд на открытую дверь, за которой снуют то и дело люди, он хочет сказать, что сейчас не время и не место выяснять отношения, хочет прервать его, но рэпер перебивает его болезненным смешком, нечаянно уроненным им под ноги. — Скажи еще… Пожалуйста, — его тон такой умоляющий, что Ли сдается, забывает, что за дверью стоят их друзья, что с минуты на минуту может вернуться доктор. Минхо попал сегодня в травматологию, но помощь, кажется, нужна не только ему. — Хани, — шепчет он, сдаваясь собственному желанию, — я давно тебя простил… — А не стоило, хён, потому что я оттолкнул тебя, — старший отрицательно машет головой, желая все это прекратить, не ковырять болячку с только начавшей заживать раны, — когда ты падал, я должен был держать тебя за руку, — выдыхает со сдавленным болезненным стоном Хан, снова заглядывая в блестящие от слез глаза, — успеть поймать или упасть вместе с тобой… Минхо сдается и отводит взгляд от родного лица напротив, осознавая, насколько изранен его Хани. Осознавая, что не одному ему было больно. И это кажется чертовски несправедливым, что им приходится так страдать. — Ты такой драгоценный, хён, — шепчет младший, внезапно обжигая дыханием обнаженную кожу над бинтами, словно бы чувствуя, где больше всего болит. Минхо бы хотелось, как коту, свернуться клубком на груди парня, залечить его боль, но он лишь дергается, встречаясь взглядом с застывшем в проеме Сонхва. Хан понимает это по-своему, извиняется, кое как поднимаясь с колен. Пак понимающе скрывается за дверью, оставляя все разговоры на потом, и Ли благодарен ему за это. — Джисон, с тобой все будет в порядке? — Больнее не будет, — усмехается Хан, глядя себе под ноги, — будь, пожалуйста, в порядке ты, хён, — парень не дает Минхо ответить, буквально срываясь со своего места. Сонхва заходит, как только незваный гость покидает палату. — Все нормально? Минхо знает, что Пак спрашивает даже не о колене, а о том, чему стал свидетелем пару минут назад, потому что он смотрит пытливо, изучающе, заламывая брови в ответ на скользнувшую по щеке слезу. — Нет, — шепчет Минхо, утирая блестящую дорожку с покрасневшей кожи, — нет, — более уверенно ставит точку танцор, — Сонхва, я прошу тебя, догони его… — Хочешь его вернуть? В голосе парня сквозит обида, такая ощутимая и морозно колкая. — Нет, я боюсь, что он сделает что-то с собой. Он не в себе, он пьян, — Минхо говорит торопливо, нервно подергивая здоровым коленом, — пожалуйста, умоляю тебя, проследи за ним, отвези в общежитие. Минхо знает, что просит о многом, что бесконечно пользуется уважением и добротой Сонхва, его пониманием и искренностью, но поделать с собой ничего не может. Колено болит не так сильно, как сердце. Пак понимающе кивает и скрывается за дверью, наскоро бросая Чану, идущему ему навстречу, чтобы он написал, как будут обстоять дела с травмой его парня. Сонхва не рассказывает о том, как Джисон уже возле общежития, развалившись на пассажирском сидении, спрашивает «счастлив ли Минхо». Пак уверенно отвечает, что «счастлив», потому что думает, что может сделать его таким, в отличие от его пассажира. Хан оставляет на обивке сидения соленые капли, не сходящие, кажется, до сих пор. Сонхва жаль, что эти двое так страдают, но, по крайней мере, одного из них он может сберечь. — Переживаешь? Чужая ладонь заботливо поглаживает перебинтованное колено, еле касаясь в страхе причинить боль. Минхо лишь выдыхает, глядя на приоткрытую дверь медицинского кабинета, сегодня ему должны были выдать результаты томографии. Только после этого физиотерапевт мог назначить лечение, а он прикусывает раздражающий заусенец на большом пальце, все еще не зная — имеет ли значение его колено, его будущее, если результатов томографии чужого сердца он не дождется в этой очереди. Чанбин сказал, что в ту ночь, спустя долгое время, Хан написал песню, но Минхо не знает, о чем она, потому что с тех пор, как получил запрет на физическую нагрузку, живет в их с Сонхва квартире. Ли благодарен ему за то, что тот приезжает каждую ночь на другой конец города после работы, иногда делает это под утро, чтобы через час снова сесть в машину и отправиться на работу. Танцор улыбается, когда Пак привозит ему под утро холодный американо в постель, когда он заботливо касается своими мягкими губами травмированного колена, прежде чем вновь перебинтовать. В обеденных перерывах Сонхва возит своего возлюбленного на физиотерапию, а ночами собирает его слезы собственными губами, уверяя, что ничего не потеряно, что нечего бояться, что он снова сможет танцевать. И это делает он, не Джисон… Но Минхо думает о Хане постоянно, пишет ему сообщения, которые тот не читает. Хенджин присылает сообщение спустя пару дней «дай ему время», а следом «кстати, как ты, хён?». — Как он? — Говорит, что в конце недели обследование и, возможно, разрешат вернуться к работе, — безразлично пожимает плечами Хенджин, он уже даже не пытается разрешить эту драму. — Хорошо, — вымученно улыбается Джисон, возвращаясь к своему блокноту, где выводит новые строки. В музыке он снова нашел спасение, как Минхо нашел в Сонхва. «Please be happy out there» — обводится двойной линией. Сынмин гремит в раздражении брошенной на стол ложкой, а Хенджин на это удивленно вытягивает лицо. — Прекрати строить из себя жертву, Джисон, — тянет Ким, поспешно выходя из-за стола. — О чем ты? Хан, действительно, не понимает. Ощущение, словно, что бы он ни делал, поступает все-равно неправильно. — Да, делай вид, что не понимаешь, — зло фыркает парень, выбрасывая недоеденный ужин в урну. Аппетита из-за этой кислой рожи не было совсем. — Он правда не понимает, Сынмин, — усмехается Хван, расслабленно покачиваясь на стуле. Джисон желает ему навернуться с него. — Тогда я скажу прямо, раз никто не может, — устало выдыхает вокалист, бросая посуду в раковину, кажется, по краю тарелки пошла трещина, — вся твоя трагедия в трех актах — не благородство, а простая трусость… — Я не понимаю, о чем ты, — раздраженно пытается прервать неприятный разговор рэпер, ему не хочется вновь бередить еще даже незажившие раны. — Ты сам не веришь, что хёну будет лучше с его новым парнем, ты просто боишься взять ответственность за его чувства, — все же заканчивает раздраженный парень, оседая на край кухонной тумбы, деловито скрещивая руки на груди. Хенджин поддерживающе угукает, параллельно пролистывая ленту инстаграм. В Хвана хочется бросить чем-то тяжелым, а с Сынмина что взять? Его бы придушить, да сил не было. — Нет, если ты ловишь кайф от этого, — иронично продолжает Ким, не получив внятного ответа, — если черпаешь из этого дерьма вдохновение — пожалуйста! Только не строй из себя героя мелодрамы. Это не геройство, а обыкновенная трусость, — парень пожимает плечами и спешит удалиться, поскольку от повисшего на кухне напряжения немного подташнивает. — Он прав, — невинно бросает Хенджин, пожимая плечами в ответ на острый непонимающий взгляд, — только тебе надо понять еще кое-что. Минхо — хён давно взрослый человек, он сам несет ответственность за себя и свои чувства, — Джисон не знает, к чему Хван говорит ему это? Хан в курсе и без него. Он вообще многое понимает, вопреки мнению окружающих, — твои страхи беспочвенны, — танцор поднимается со своего места, хватая из корзины на середине стола уже немного подгнившее с одного бока яблоко, — просто реши уже не страдать, Хан… … Минхо просыпается от ощущения мелких поцелуев на плече. — Доброе утро, котенок, — шепчет только вернувшийся с работы парень, замечая, как напрягшиеся мышцы оголенной спины перекатываются под бронзовой кожей, — просыпайся, через час нам в больницу, — Пак звучит воодушевленно, оставляя у основания шеи болезненный укус, в ответ на который Минхо неаккуратно подскакивает, наотмашь ударяя любовника, куда придется. Пришлось по бедру, Сонхва лишь ойкает от неожиданности и оставляет новый поцелуй в плечо. Ли выглядит заспанным и таким уютным, а еще чертовски вызывающим. Его привычка спать обнаженным — сводила с ума, привыкнуть было невозможно. Пак тяжело вздыхает, без стеснения любуясь тем, как рассветное солнце играет на немного влажной груди, последние дни в городе чертовски жарко. Минхо устало откидывается на постель вновь, сбивая одеяло, единственно прикрывающее все самое пикантное, в ноги. Сонхва хнычет, утыкаясь лицом в подушку, пахнущую его парнем. И это ни черта не помогает, — что же ты делаешь со мной, Минхо, — приглушенно давит из себя парень, слыша сдавленный смешок, а затем чувствуя ласковое прикосновение к обнажившейся шее. — А ты как думаешь, что я делаю? Шепот возле самого уха обжигает не меньше, чем поцелуй куда-то в шею, следующий за ним. Сонхва понимающе мычит, пытаясь скрыть удивление. — Но у нас не так много времени, — с сожалением отвечает он, наконец-то оборачиваясь на предмет своего искушения. — У нас есть целый час, — замечают в ответ, — ну, может, чуть меньше, если хотим позавтракать… — Погоди-ка, — Пак подозрительно щурится, скользя жадно по расслабленной обнаженной фигуре рядом, — ты соблазняешь меня? Минхо в ответ совершенно невинно улыбается, пожимая плечами. — Эй, — наигранно недовольно тянет Сонхва, — возьми ответственность! — Хорошо, — совершенно искренне смеется Ли, так привычно выдыхая в конце протяжное «ха». У Сонхва щемит сердце, он не может назвать точного момента, когда его неподдельное восхищение и уважение переросло в то, что живет в его сердце сейчас. Кажется, это было с ним с самого начала, хотя он и знает, что это не так. Эти чувства… У них нет какой-то судьбоносной природы, они взрастили их вдвоем, шаг за шагом, преодолевая сотни препятствий. И Пак точно не хочет терять это. Никогда. Вокалист переворачивается на спину, протягивая немного влажные ладони к вздымающейся в размеренном дыхании груди его парня. — Сделаешь это? — Ну, — словно бы задумываясь тянет танцор, вглядываясь в индустриальный пейзаж за окнами, — можешь трахнуть меня между бедер, — совершенно бесстыдно и так обыденно, что у Сонхва одобрительно дергается в штанах. — Черт, — шипит он, будто хищник, бросаясь и заваливая свою «хрупкую лань» на смятые простыни, — ты невыносим, нестерпимо горяч, — заполошно бросает Пак между рассыпанными по коже поцелуями. Но Минхо далеко не жертва, он — дикий кот, хищный и грациозный. Подставляется с охотой под ласку, готовый при этом отгрызть руку «дающего» в любой удобный момент. С ним каждый раз, как по минному полю. Адреналин и удушающая терпкая нежность. Пак изучает руками уже знакомое тело, ставшее без постоянной физической нагрузки мягче, словно бы впервые, будто бы слепец, познающий мир кончиками пальцев. Парень тяжело сглатывает, прежде чем мазнуть языком по шее, пробуя на вкус соленый пот, так призывно блестящий в проникающих сквозь панорамное окно лучах света. Ли расслабленно стонет, вплетаясь в волнистые волосы партнера, с удовольствием пропуская их сквозь пальцы. Сонхва опускается ниже, оставляя ожог прерывистого дыхания прямо до груди. Он жадно захватывает в плен мягких губ затвердевшую бусину соска, ловя короткий отзывчивый вздох. Пак усмехается, давя на «слабое место» любовника, заставляя его жаждуще метаться под ним. В отместку Минхо торопливо расстегивает его джинсы, запуская руку под резинку белья и скользя сухой ладонью по нарастающему возбуждению. Пак неприязненно шипит, оставляя грудь Минхо, наконец, в покое. Ли победно ухмыляется, ловя короткий щелчок по дернувшемуся в ответ кончику аккуратного носа. Так просто, так комфортно, так по-домашнему. Танцор усмехается, приподнимаясь на локтях и потирая потревоженный нос, пока его любовник достает из бельевого ящика под кроватью остатки смазки. — Жаль, что у нас нет лишнего времени, я уже соскучился по твоим страдальческим просьбам трахнуть тебя, — шепчет Сонхва ему в основание шеи, поднимаясь к уху и прихватывая игриво покрасневший хрящ зубами. Еще одно «слабое место», Пак бьет метко, — но я все еще не хочу оставлять тебя голодным, — ухмыляется он, оставляя возбужденное тело без внимания, пытаясь стянуть свои джинсы хотя бы до середины бедра. Они обязательно испачкают их и опоздают на прием из-за того, что кто-то долго переодевался. Но это на потом. — Знаешь, чистый белок по утрам, говорят, неплохо утоляет голод, — Минхо ловит непонимающий взгляд на себе, буквально наблюдая процесс осознания его похабного комментария и уже спустя пару секунд откровенно ржет над собственной нелепой шуткой. — Ты идиот, — смеется нервно Сонхва, хлопая истерически угорающее тело под собой по бедру, призывая того повернуться, чтобы было удобнее. Если это заставило бы ваше возбуждение спасть хоть на толику, ваш партнер — не чертов Ли Минхо, который даже с покрасневшим от смеха лицом выглядит чертовски сексуально. Танцор прячет его в сгибе локтя, когда подмахивает своим аппетитным задом, призывая своего парня к действиям. В больницу опоздать, действительно, не хотелось. Сонхва собирает все свое стоическое терпение, чтобы не отшлепать своего несносного партнера, но он лишь, давит на разъезжающие в сторону накаченные бедра, чтобы Минхо свел их плотнее. Ли понимает все с первого раза, ему не нужно повторять дважды. Парень послушно сводит их вместе, скрещивая щиколотки — фиксируясь в удобном положении, пытаясь не обращать внимание на едва ноющую коленку. Ляжки Минхо были чертовски аппетитными, такими сочными, что в одну из первых совместных ночей Пак полностью покрыл их голодными укусами, за что получил таких же сочных тумаков после. Сонхва судорожно выдыхает, размазывая лубрикант по члену, подгоняя медленно набирающее обороты возбуждение. Ли хнычет себе в предплечье, просит поторопиться, переминаясь на коленях, чувствуя, как собственный стояк призывно дергается в ответ на влажные, немного эротичные звуки позади. Минхо коротко и удовлетворенно стонет, когда ощущает настойчиво скользящий между сомкнутых бедер член, пачкая и без того липкую от пота кожу смазкой. Пак глубоко и шумно дышит, впиваясь пальцами в бока, где призывно играются под кожей напряженные мышцы. — Двигайся давай, — нетерпеливо приказывает Ли, а Сонхва не находит причин отказать, и начинает размеренно двигаться, ощущая, как напрягаются мышцы бедер, в попытке удержать свое положение. Чертовски приятно. Минхо пристраивается удобнее, чтобы чужой стояк технично проходился по его собственному утреннему возбуждению. Было сладко, душно и лениво, но отзывчиво сводящие мышцы живота в ответ на каждый новый мучительно тягучий толчок и затекающие колени диктовали свои правила. Ли стонет устало, вновь переминаясь на уже немеющих ногах. — Что такое? Может, перевернуть тебя? Голос Сонхва задушенный, хриплый, но все еще до дрожи заботливый. Ли протестующе мычит, качая головой в отрицании. — Просто ускорься, я хочу есть, — обыденно бросает он, позволяя себе взглянуть вниз, где можно было проследить за чужими движениями так откровенно и эротично, что во рту сама собой накапливалась слюна, при очередном несдержанном стоне стекающая по подбородку. Так грязно и по-порнушному, но им обоим нравилось. Движения Сонхва становились все более сбивчивыми, резкими и частыми, было понятно, что он близок к концу. Минхо тянется к своему ноющему члену, перехватывая его в кольцо смоченных той самой слюной пальцев. Движения в такт чужим. Ли теряет громкий стон, когда к его собственной ладони присоединяется еще одна горячая. Они движутся будто бы невпопад, по-подростковому неумело и торопливо. Протяжный сладкий стон пачкает стены и смятые влажные простыни вместе с семенем. Минхо удовлетворенно потягивается, не пытаясь выбраться из горячих объятий со спины. — Пойдем в душ, а то опоздаем, — сквозь зевок выдавливает он, когда его плеча касается чужой острый подбородок, угнездившийся на нем так комфортно. Парень клюет любовника в щеку и пытается подняться, но Сонхва недовольно мычит, крепче сжимая свое сокровище в объятиях. — Как только тебе разрешат заниматься, ты вернешься в общежитие, — шепчет он немного обреченно, начиная наконец-то ощущать неприятную липкость на коже. — Конечно, но этой ночью я все еще буду тут, — успокаивает его Минхо, вновь путаясь пальцами в уже испорченной прическе. … Джисон сидит на своей кровати, нервно крутя свой телефон в руках. Решить «не страдать» — звучит отлично, звучит просто, но ощущается почему-то, как непосильная ноша. Что-то все время мешает Хану быть счастливым. Что-то отдаленное от реальности, что-то в его сотканной из фантазий и нелепицы голове. В брошенном на кровати блокноте записаны все мечты и желания, связанные в рифмы, словно теплый бабушкин свитер. Зона комфорта. Там, на полуприкрытой странице виднеется одно заветное желание. Чернеет смазанным уже нечитаемым «I want you to come back to me». Реши «не страдать». Хан набирает номер отца, пальцы дрожат, воздуха не хватает. — Сынок, — приветливо, но немного встревоженно звучит голос по ту сторону, — что-то случилось? Конечно, он же звонит ему так поздно. Наверное, разбудил. Хочется трусливо сбросить трубку, потом сказать, что ночью нечаянно набрал локтем. Плевать, что так не работает. Главное — отмазаться. Но Джисон шумно втягивает воздух, лишая себя возможности на побег. — Как ты? Отец словно бы понимает все по одному его вздоху, давящему непрошенный всхлип. — Пап, мне плохо, — шепчет Хан, озвучивая известную истину, но, произнеся ее вслух, парень становится свободнее. Отец молчит, терпеливо выжидая, — невыносимо… — Чем я могу помочь? — Я…Что, если ты любишь что-то настолько сильно, что не иметь это — сродни болезни, но в чужих руках оно сохраннее? Отец с полминуты молчит, а потом вздыхает как-то повержено. — Что-то или кого-то, сынок? Джисон не отвечает, проглатывает имя, но ему кажется, что его отец понимает, по крайней мере, догадывается. — Послушай, Джисон, это нормально, — начинает он с расслабленным смешком, как когда рассказывал младшему, откуда берутся дети. Храбрится, — любить страшно, любовь пугает, но я учил тебя быть смелым, разве нет? Хан торопливо утирает слезы лица, как будто отец может их увидеть. — И еще, сынок, — неуверенно начинает мужчина, — ты — особенный мальчик, всегда был таким. И мы любим тебя со всеми странностями и безумными идеями. Мы с мамой доверяем тебе, помнишь? Этот вопрос заставляет Хана напрячься, напугано проглотить раскаленный летний воздух. — Ты еще ни разу нас не подводил, поэтому, — отец снова тяжело вздыхает, будто бы слова даются ему труднее, чем он ожидал, — не бойся любить, тебе можно доверить сердце…и жизнь, — голос мужчины в динамике дрогнул, что отозвалось колющей болью в груди юноши. — Пап… — Не бойся любить того, без кого твоя жизнь невыносима, Джисон. Я желаю тебе лишь счастья. Счастье тоже пугает иногда, но будь храбрым мальчиком… Хан звучно всхлипывает, чувствуя, как капли слез неудержимо, скатываются одна за одной на его острые коленки. — Не плачь, Джисон. Я люблю тебя, сынок… — Спасибо, — шепчет парень, словно мантру, — спасибо тебе, пап… И пусть никто не говорил напрямую, но оба прочли все между строк, словно бы связаны тонкой нитью нечеловеческого взаимопонимания. Или, может, это обычная родительская мудрость. Но Джисон повторяет бесконечное «спасибо», даже тогда, когда сбрасывает звонок. … За окном сверкает молния, долгожданный дождь проливается на раскаленный бесконечными жаркими днями асфальт, в воздухе тянет озоновой свежестью. Минхо лениво потягивается на кровати, ощущая непривычную расслабленность и усталость. Поясница чертовски ноет, не давая ему провалиться в сон. В душевой еще шумит вода, а ненасытная фантазия подкидывает измотанному телу знакомые картины точеной фигуры под струями воды. Ли раздраженно хмыкает, пытаясь ненужные мысли отогнать, когда слышит гудящую вибрацию, разносящуюся с прикроватной тумбы. Танцор видит имя на экране смартфона, и тревога тяжело давит на грудь, словно бы наступая. Джисон не переносит грозу, порой, его накрывают панические атаки. А Минхо даже не подумал об этом, лежа в мягкой постели, потому что рядом с Сонхва — безопасное место. Парень торопливо поднимает трубку. — Что-то случилось, Джисон? Голос Минхо взволнованный, тело напряжено, он весь подтягивается, будто бы готовый сорваться в прыжке в случае чего. По ту сторону раздается судорожный всхлип и шум дождя. — Где ты, Джисон? Ли не на шутку перепуган, но дышать становится тяжелее, когда дрожащий голос произносит сдавленное «Джисон…мне тошно от собственного имени, пожалуйста, хён…» — Ты пьян? Минхо опускает обнажённые стопы на холодный пол, пытаясь держать себя в сознании, не поддаваться панике. Ему ничего не отвечают. — Джисон, ты пьян? — Нет, хён, не зови меня так, назови как раньше…прошу тебя, — Ли тяжело вздыхает, зарываясь дрожащими пальцами в свои еще влажные после душа волосы. — Джисон, я не думаю, что… — Пожалуйста, Минхо, — захлебывается в собственной просьбе парень. Гром, прогремевший за окном, вторит в динамиках. Ли невольно вздрагивает, — хён… Вернись, — шепчут там каким-то безжизненным голосом, отчаянным, будто зовущий на помощь утопающий, — вернись, — повторяет он. — Хани, где ты? Что случилось? Танцор не находит себе места, поднимается с кровати, подрываясь к окну, за которым бушует природа. «Вернись ко мне». И все встаёт на свои места. Все приобретает смысл. И даже буря за окном, словно обретает новую форму. Созидающую. Он нужен Джисону. Спустя все эти годы боли и пустоты, он нужен ему. Только отчего-то Минхо не чувствует себя счастливым. Парень бессильно оседает на пол, задыхаясь. — Вернись ко мне, пожалуйста, я не могу без тебя, — Джисон плачет, Ли знает это. Его слезы смывают безжалостные капли дождя, который пытается заглушить опрометчивые просьбы. И Минхо хочет сбросить звонок, написать Хенджину или Чану, чтобы они нашли Хана и позаботились о нем, но сердце беспокойно трепещет, предавая душу и разум. Ведь Сонхва… Сонхва заслуживает любви. Почему он не может ее дать? — Хани, — шепчет Минхо сквозь слезы, ощущая на языке их соль, — послушай, — танцор собирается с мыслями, пытаясь успокоить тревожную душу, — если я тебе дорог, Хани, подумай… Я счастлив с Сонхва, — на той стороне слышится сдавленный стон, словно бы от пощечины, и Минхо становится страшно, но он должен все решить раз и навсегда, — счастлив, как никогда не был, вообще-то, — он понимает, как больно это слышать Хану, но это жестокая необходимость. Ли вновь судорожно хватает недостающий воздух, чтобы продолжить, — Сонхва любит меня, заботится, делает для меня все, что в его силах и я уважаю его за это, можно сказать…люблю… — Пожалуйста, хён, — еле слышно доносится из динамиков, умоляюще, затравленно. Ли часто смаргивает слезы. — Нет, Хан, послушай. Я люблю его, но ты… Хани, — нежно, ласково, любовно и отчаянно, — мне кажется, что я до конца жизни буду дышать тобой, и это неправильно — иметь такую власть надо мной, — Минхо всхлипывает, коря себя за слабость, он уже даже не пытается избавиться от слез, оросивших его кожу, — подумай хорошо. Я всегда выбирал тебя, я всегда буду выбирать тебя, но Хани… Если ты снова собираешься меня оттолкнуть, то прошу, — голос срывается, дыхания не хватает, глаза предательски щиплет от слез, — умоляю… Не зови меня обратно… На его дрожащую в судорожных рыданиях спину ложится теплая ладонь. Он и не заметил, как вода в душе перестала шуметь. Сонхва присаживается позади, обнимает поперек груди, зарывается носом во влажные волосы на затылке и слышит сквозь шум дождя в шаркающем динамике слова, что неумолимым штормом разрушают все, что он строил так долго. — Хён, я хочу, чтобы ты вернулся ко мне… Пак понимал это. Понимал, что Минхо, подарив ему свое тело, предупредил, что сердце навсегда останется в чужих руках. По правде говоря, он надеялся, что это сердце неаккуратно разобьют. Он бы собрал осколки, склеил бы как попало и бережно хранил бы у себя. Руки предательски дрожат, когда Пак заботливо стирает с чужих щек слезы. — Прости, — с искренним сожалением просит Минхо и Сонхва по-доброму улыбается ему, потому что не может по-другому. — То, что у вас с Джисоном… Это любовь, о которой пишут в книгах. Она не всегда здоровая и не всегда счастливая, но… Попробовать стоит, — слова даются ему тяжелее, чем усталая улыбка, которую приходится держать всю дорогу до общежития. — Я люблю тебя, — шепчет Минхо, сидя на пассажирском сидении его автомобиля, возможно, в последний раз. Скорее всего, — люблю особой любовью, но…ты заслуживаешь большего, Пак Сонхва, — Ли как-то отчаянно усмехается, сжимая чужую похолодевшую ладонь, игнорируя поблескивающие в свете фонарей глаза. «Мне хватило бы и этого», — остается не озвученным. — Ты обещал мне остаться со мной на всю ночь, а еще целых тридцать минут до рассвета, — Пак разглядывает заплаканное лицо напротив, наслаждается теплом чужих ласковых рук и задыхается, — поцелуешь меня на прощание? Минхо немедля подбирается на своем месте и тянется к дрожащим губам. Он знает, что должен оставить трепетный ожог на красивых губах, сорвать с них последний критический выдох и не оглядываясь выйти из машины, чтобы не видеть, как легкая, заботливая улыбка искажается в гримасе боли, как острые скулы рассекают неудержимые дорожки слез, чтобы не услышать, как наружу рвется отчаянный сдавленный крик, смешавшийся с раскатом грома. Сонхва смотрит вслед удаляющейся фигуре. Вот между ними снова десять шагов. Одиннадцать. Двенадцать. И как бы просто и удобно это ни было, обезболивающее навсегда останется временным решением.