выпускной

      на её пальцах тихо блестят серебряные кольца. в её волосах путаются последние солнечные лучи. на её коленях пульсируют кровавые раны.       селес стоит, оперевшись о деревянные перила, и смотрит на догорающее солнце и тлеющий кончик сигареты.       внизу мышами пищат сверстники. слышится звон стекла, режущий барабанные перепонки смех, хлопки от встречи каблуков и бетона. селес смотрит на них с неким презрением — ей никогда не понять их веселья и счастья. сложно принять то, что они не мучаются каждый день и не ищут выход из лабиринта сознания. неужели она даже в этом одинока? — ты чего одна?       голос ей незнаком. — а ты? что тебя привело сюда?       селес вдыхает. мёд и белые розы. плечи селестии расслабляются и опускаются, она вновь принимает устало-страдальческую позу.       рядом с ней появляется фигура в жёлто-зелёном платье — люденберг видит только сетчатые рукава. она не поднимает голову, она чувствует эту девушку по запаху. кёко. — селес, чёрт, — она выбивает из пальцев девушки сигарету и только тогда люденберг переводит взгляд на руку — пальцы обожжены. — что с тобой? — она заинтересованно смотрит в красные глаза, крепко сжимая ножку бокала. — посмотри. жалкое зрелище.       кёко переводит взгляд туда, куда показывает палец селес.       на траву с громким смехом валится макото. стоящая рядом с ним саяка держится за фонарный столб. они вместе с чего-то громко-громко хохочут. саяка только хочет что-то сказать, но поворачивается на макото — она начинает смеяться с новой силой. по ней видно, что она скоро упадёт вслед за другом, а он уже свернулся в клубок — он скоро задохнётся от смеха.       на смех прибегает аой. она пытается что-то спросить, но ответа не слышит — макото задыхается и давится своим же смехом, саяка из последних сил держится за столб — колени подкашиваются, слова застревают на уровне лёгких. — так они лишь смеются, — кёко с трудом подавляет смешок, — им весело. чего тут жалкого? селес цокает языком. — ты завидуешь? — чему же?       в воздухе повисает молчание. неприятное, взрывающееся в ушах и режущее голосовые связки, ломающее кости и выворачивающее моральную стойкость. словно скрежет вилки по тарелке. — они смеются, радуются — радость — это ничто иное, как эмоция. они проявляют эмоции, они позволяют себе эту роскошь, а ты нет. — разве я не смеюсь, не радуюсь? — не путай искренность и фальшь. — где ты видишь фальшь? — в каждом твоём движении, — кёко отпивает шампанское.       селестия давится воздухом и вопросительно смотрит на собеседницу, чуть подняв брови. — твои улыбки и смешки — не более чем плёнка. даже не маска, слышишь меня? уродливая плёнка. — в эту уродливую плёнку ещё нужно всмотреться, чтобы что-то увидеть. — ты права, права. но ты всё ещё прячешься. ты их больше не увидишь. чего бояться?       селестия достаёт из сумочки чёрную зажигалку и картонную пачку, из пачки — тонкую сигарету и поджигает её. она затягивается — чернично-ментоловый дым приятным холодом жжёт глотку и лёгкие, — наслаждается покалыванием во рту. — тебя, — выдыхает вместе с дымом в вечернюю тишину. — что? — кёко чуть глупо хихикает, — меня? — тебя, — селес прикрывает глаза. — я же обычная одноклассница. — не-ет, киригири, ты не обычная. ты особенная. и это не из-за того, что ты абсолютная детективша. это из-за того, что ты кёко киригири. — не понимаю, — кёко отпивает ещё шампанского. — не понимаешь? жалко. — не объяснишь? так и оставишь меня метаться в догадках и ломать голову над решением твоих вскользь брошенных фраз? — именно. — жестоко, мисс люденберг, ой как жестоко. — ты ожидала чего-то другого? — ни капли.       они остаются стоять в молчании. селес курит и наблюдает за супер драмой внизу, кёко пьёт и рассматривает ожоги на пальцах селестии.       тёплый ветер ласкает ветви сирени. мягкий аромат доносится и до девушек на балконе, мягко проводит по губам и щекам, кружится вокруг безвольным берёзовым листом и вновь убывает, рассыпаясь на ничего не значащую пыль. — знаешь что, селестия? — кёко произносит имя медленно, наслаждаясь им и смакуя его на языке, пробуя его на вкус. — ты на вкус как вишня и кровавый металл. — спасибо?.. — не за что.       откуда-то снизу раздаётся невнятный крик, а позже смех и двухголосое «повтори!». «кёко и селес обручены! вы не сможете с этим поспорить!» — голос напоминает макото. а может это не он — пьяные голоса сложно отличить друг от друга. — жалко, но он не прав. — жалко? — киригири ставит бокал на перила. — да. жалко.       киригири так близко и одновременно так далеко. она пахнет сладким мёдом и волнующими белыми розами — их можно взять, обнять, зарыться в них лицом и — о, горе! — расцарапать руки в кровь о шипы.       селестия вздрагивает и сбрасывает недокуренную сигарету вниз. окурок приземляется кому-то в бокал.       плечи её напрягаются, несколько раз вздрагивают, руки тянутся к лицу. она остаётся в том же положении — чуть наклонённым — и тихо смеётся. — что такое?       молчание. — больше не боишься? — нет, киригири, не боюсь. тебя не боюсь. — и почему же? — дура. дура ты, киригири. — эй, селес, это оскорбительно, — она чутка пихает её в плечо и смеётся. — прости, любимая, я не хотела тебя задеть. — прости, кто? — кёко тянет руку к кисти селестии, намереваясь её отцепить от лица.       селес плачет. её сердце сжимается в страхе. она, наверно, больше кёко не встретит и это то самое «но», которое сказало «можно».       кёко улыбается. она склоняется к губам селес, сжимает воротник её платья пальцами.       эти розы её не поранят. — лучшая. — так я же дура? — нет, лучшая.