холодные ладони;

В подъезде этом знакомым кажется все от и до. Соня знает, что между третьим и четвертым этажом есть разбитая и все еще крошащаяся ступенька, она такой была уже тогда, когда они сюда только въезжали, таская те немногие вещи, что были. И оставалась такой, когда Разумовская самые дорогие вещи с собой отсюда забирала, чтобы перебраться в офис. Ступенька эта кажется чем-то извечным и постоянным, нерушимым. Соня слезы с глаз смаргивает, вытирает их пальцами с тупой злостью, с всеобъемлющей обидой. И всем телом вздрагивает, когда пальцы плеча касаются. Верить хочется, что это кто-то из жильцов, кому она пройти мешает и не более, но если бы. Она для такого слишком невезучая и кем-то точно проклятая. Пальцы плечо сжимают крепче, стискивают и этот жест поддержки сейчас ее лишь сильнее утягивает на дно, словно не рука на плече, а веревка с камнем на шее. Глаза зажмурить совсем не помогает, как и плечом дернуть нервно и порывисто. — Ты теперь мертвая, Оль, — голос проседает, звучит настолько тихо, что Соня сама себя не слышит, воздухом и звуками давится. — Мертвая. Мне сказали. А еще похоронка твоя пришла. Тот дурацкий государственный конверт с отсканированной печатью в руке сжимает, сминает его, и убеждает себя, что сюда она приехала только для того, чтобы эту чертову бумажку забрать. Потому что она вроде бы как ей предназначается. Последняя весточка от Волковой. Посмертная. Глаза горячие, а слезы еще и ужасно соленые, слезы глаза ей застилают, пока она рукавом вытереть их пытается и шарит — привычно, знакомо; этот дом за неполный год стал родным и изученным до мелочей, — в поисках зажигалки или каких-нибудь спичек. Зажигается лишь третья, две предыдущие сломанные валяются на подоконнике. Разумовская пламени дает охватить угол конверта, жжет его края безжалостно, огонь руки лижет, кожу жжет, а она губы только кусает, чтобы в голос не зареветь. Конверт падает к тем обломкам спичек, опалив ей пальцы и чуть волосы не подпалив. Конверт горит, так и не открытый, а руки у нее ходуном ходят. Запах дыма душит, запах плавящейся старой краски на подоконнике едкий, как и бумага эта, как и все те слова, что на бумаге там написаны были. — Я никому не расскажу об этом, — звука нет, голоса нет, Соня это губами одними шепчет. И оборачивается. И умирает. На нее родные глаза Волковой смотрят из-под бровей нахмуренных, словно бы и не было этих лет, словно бы она никуда и не уходила. Словно сошла с одной из тех фотографий, которые слала ей так редко — и которые Соня хранила в ящике стола и берегла — от чего они были еще более ценны. На Оле куртка армейская и берцы, а на Соне — вся усталость этого мира. Разумовская шаг делает несмело, прежде чем броситься в родные объятья, как в самый глубокий омут. Оля не ловит, Оля не обнимает. Теплых ладоней она так и не чувствует, лишь коленями падает на ступени, разбивая их о чертову крошащуюся ступеньку и стесывает ладонь о ее край до крови. Глаза жмурит сильно, и зовет себя дурой, поднимаясь на ноги. Колготки разорваны, а по светлому пальто она мажет кровью, кутаясь в него. Сидя в машине она сжимает в кармане коробок спичек, задыхаясь тем удушливым дымом краски рекламных буклетов, разбросанных в подъезде. Квартиру не жаль и дом не жаль, пальто и колени тоже не жаль. И саму себя тоже не жаль, раз купилась на такое, дура. Раз позволила себе поверить, что это может быть правдой, а все железные факты — ложь и пустой обман. Когда Волкова приходит вновь, то Соня на нее даже не смотрит. Отгораживается ноутбуком, работой и хрупкими стеклянными стенами. Олю это не останавливает, она через плечо ей заглядывает или садится напротив, лезущие в глаза волосы убирая с лица. Разумовской смотреть на нее тошно, смотреть на нее больно. Только она здесь остается даже если зажмурить глаза. Соня лицо прячет в ладонях, которые зажить еще не успели. И про себя повторяет раз за разом, чтобы она уходила, чтобы душу не рвала своим присутствием здесь после всего. И Оля уходит. Растворяется во мраке офиса так же, как и пришла. Словно бы ее здесь никогда и не было. — Марго? — Голос хриплый, а в горле ком из крика и слез, которые там и останутся, если повезет. — Ольга Волкова приходила? — Простите, София, но кто такая Ольга Волкова? В базе никакой информации нет. Запустить расширенный поиск? Разумовская воет почти и рот себе стесанной ладонью зажимает. Волкова ведь мертва. Ей сразу сообщили. Ей даже документы прислали. Оли среди живых быть просто не может. Невозможно это. Не бывает такого. Руки трясутся так сильно, что фотографии — не самого лучшего качества, смазанные и от того еще более любимые — рассыпаются по столу. Марго шторы опускает и блокирует дверь, чтобы никто и подумать не мог, что в совсем кабинете Разумовская может рыдать как ребенок, в окружении фотографий и писем. И ей бы выпить, ей бы вина, шампанского, да хоть водки — суть в любом случае одна будет. Только в ее офисе лишь шоколадки и газировка в автоматах. Колени к груди прижимает, подбородком в них утыкается и плакать больше не может. Там за шторами уже должно рассветать, за шторами там город должен оживать в лучах холодного солнца. У Сони сил на то, чтобы ожить, не хватает, их достаточно лишь чтобы отменить встречи и из угла перебраться на диван, кутаясь в бесполезный синтетический плед. Остаться здесь насовсем кажется хорошей идеей. Закрыть дверь и не выходить отсюда больше никогда. Изолировать себя. Похоронить. — Ты вернуться обещала, — а перед глазами картины прощания, картины Ольки с волосами длинными и самыми теплыми ладонями. Соня помнит, как остаться просила с ней, умоляла почти не идти в армию — «они же звери там, Оль, они женщину же растерзают просто потому, что такого быть не должно!» — и не хотела ее от себя отпускать, из объятий на вокзале выпускать. А Оля трепала ее по волосам и обещала вернуться через год к ней. А через год у Оли начался контракт. А теперь, спустя столько лет, когда Соня уже почти потеряла веру в то, что Волковой воевать надоест, возвращаться уже некому. И когда ее касаются ладони, олины ладони, Разумовская не вздрагивает. Руки к ней тянет и забывает как дышать, когда понимает, что руку ее сжимает, что мелкие шрамы на коже ее чувствует, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ладони. У нее руки холодные, а она их отогреть в своих пытается, она этот факт игнорирует словно. Оля перед диваном на корточках сидит и смотрит на нее тепло. Соня на колени опускается и в объятьях ее сжимает, во вздохах захлебываясь. И в этот раз Волкова ее обнимает, в этот раз по спине гладит и зовет «дурочкой». А утром она не может найти ничего, кроме бардака на столе и проплаканного пледа. Ничего, совершенно и абсолютно ничего, чтобы говорило, что прошлой ночью Оля здесь была. Соня рукава закатывает и принимается деловито наводить порядок, собирая все письма и фото, вспоминая о том, что у нее встреча должна быть вечером и было бы неплохо принять душ хотя бы перед ней. Фотографии олины она заботливо в один из конвертов складывает и прячет в ящике стола. Разумовская никому про нее не расскажет, как и обещала. Если Волковой нужно быть мертвой, то Соня даст ей играться в эту ее игру, лишь бы приходила и дальше к ней хоть иногда. Пусть и с такими ледяными руками, которых у Оли вовек не было раньше. — Марго, внеси Ольгу Волкову в список тех, у кого есть доступ на этаж и в мой офис. — Но Ольга... — Просто исполняй, Марго. — Как скажете, София.