None of us know anyone else

      — Который час?       — Поздно.       По вкусу Ганнибал напоминает конфи из мускатной дыни. По вкусу Ганнибал напоминает тушеную баранину. Из-за удара об обеденный стол у Уилла болит спина, лопатки и бедра. Кухня Ганнибала — это место, где розы растут из бокалов для вина, а кожура яблок покрывается синяками от зубов дохлых свиней. Ганнибал на вкус как соль. Ганнибал — это возможность не помнить, Ганнибал — это Лета. У Уилла так сильно болит голова, словно он живет внутри наковальни, а Ганнибал… Ганнибал это забвение, это молот, который может разрубить его навсегда.       — Где я?       — В моей гостиной, — отвечает Ганнибал.       Обои цвета подземной реки. Уилл пытается утонуть, но Ганнибал на вкус как розовое вино.       — Почему вы целуете меня?       Смена темпа. Вернее, вкуса.       — Как долго я считался пропавшим?       — Кто сказал, что ты пропал? — спрашивает Ганнибал, не теряя ни секунды. — Сейчас десять семнадцать, и ты в моей гостиной. Тебя зовут Уилл Грэм. Ты не пропал, Уилл, тебя нашли. Тебя... открыли.       — Я чувствую себя потерянным.       — Ты знаешь, что не можешь доверять своим чувствам. Что ты чувствуешь во мне?       Нет слов, чтобы выразить то, что он чувствует в Ганнибале, поэтому он их не произносит. Он кусает губы Ганнибала, пока не потечет кровь и не потемнеет вино — Уилл всегда предпочитал красное. Олень влажно выдыхает ему в ладони. Уилл позволяет Ганнибалу затмить свет. Он не может доверять своим чувствам. На его теле одиннадцать синяков и сломаны два ногтя.       Он не помнит, чтобы дотянулся до Ганнибала, и его пальцы соскользнули, как если бы Ганнибал был заключен в стеклянную оболочку. Он не помнит этого, потому что ничего не помнит. Стекло запятнано.       Ганнибал рисует линии на его шее и показывает рисунки разрушенной церкви.       — Нравится ли это Богу? — спрашивает он. Возможно, уже не в первый раз.       Ганнибал спрашивает его, как он себя чувствует.       Его голова рассечена надвое, словно копыто.

* * *

      — Я не могу найти свой телефон.       — Кому же тебе звонить? — вполне резонно спрашивает Ганнибал.       — Беверли. Джеку. Алане. Вам, если вы не здесь. Почему я здесь? Почему я здесь, когда вас нет?       — Я отложу прием пациентов, — говорит Ганнибал.       Уилл разносит дом на части, но телефон не находит. Он не находит пыли, клубящейся на половицах, и пучков ворса под подушками дивана. Все, чем владеет Ганнибал, безупречно чисто. Все, кроме него.

* * *

      Его навещает Эбигейл. В этом свете ее волосы бледнее. Заплетенные, они похожи на палочки корицы. Она держит его руку, и ее пальцы тонкие и белые, как подсвечники.       «Мясник, — думает Уилл. — Пекарь, изготовитель подсвечников, идиотское песнопение, которое продолжает свой барабанный бой по наковальне, по коже его головы, образно говоря. МЯСНИК. ПЕКАРЬ. И Эбигейл Хоббс, изготовительница подсвечников или, по крайней мере, дочь мастера подсвечников. Все чествует, ничего не теряет зря. Уилл не сжигает воск и сало на память и в бдении за потерявшихся девушек, которые сами создают себе тысячи точек света. Чьи волосы заплетены в фитили».       — Ты болен, — говорит она. — Он делает тебя лучше.       — Ты всего лишь ребенок.       Тринадцать синяков. Можно ли считать, что он пропал, если знает, где находится? Потерялся ли он, если сейчас четыре тридцать вечера, а он в доме Ганнибала Лектера в гостевой спальне, из соображений приличия? Хотя его губы — два из тринадцати синяков. Его зовут Уилл Грэм, и у него вкус, как у кого-то другого. Мускатная дыня, ягненок, соль, гипсовая пыль с разрушенных святилищ. Он не уверен, чему сказал «да».       — Я не ребенок, — говорит она.       — Ты не знаешь, кто ты.       Эбигейл берет в руки чашку с чаем.       — Никто из нас никого не знает.

* * *

      Ганнибал говорит ему улыбнуться.       «Скажи мне это еще раз, и я перережу тебе глотку».       Ганнибал по вкусу как кровь. Но это не кровь Уилла. Он ищет поцарапанную кожу. Его глаза перестали правильно фокусироваться.       — Я хочу уйти.       — Кто бы остановил тебя, если бы ты действительно этого хотел?       Уилл не знает, чего он на самом деле хочет. Он помнит уверенность, и он помнит, как с него снимали ее, как краску со стены.       — Вы забрали у меня все.       — Ты предложил.       «Вы заставили меня предложить» звучит так же абсурдно, как сказать, что змей обманул Еву. «Вы заставили меня, вы заставили меня», как будто он глина или какой-то гребаный капризный подросток, мальчишка с ободранными коленями или кто-то похуже. «Мы заставили меня вас ударить». Уилл эксперт в перекладывании ответственности. Он ждет ответа Ганнибала. Хотя это правда — он всего лишь наковальня. Он не может разбиться, его можно только разбить и отразиться от него с лязгом молотка.       Смешно, что он до сих пор прислушивается к этому звону внутри себя.       — Ты понимаешь, почему я это сделал, — говорит Ганнибал.       Да, понимает: это либо ад, либо он не в себе.       Ганнибал говорит, что все, что можно понять, можно простить. Эмпатия — это как стоять на вершине горы. Разве Бог не прощает?       — И опять Бог, — раздраженно отзывается Уилл. — Я не Он. — Не говоря уже о том, что в последнее время образ Уилла шаткий, размытый, словно созданный неумело. Он перестает верить теологии Ганнибала. — Понимание — это понимание, прощение — это прощение. Если необходимо, если таково ваше мировоззрение, оно возвышеннее, сложнее, другое, даже не похожее, не говоря уже об одинаковости. У меня болит голова. Вы всех понимаете. Вы простили Тобиаса Баджа? Вы простили Мириам Ласс?       Улыбка Ганнибала тонкая, вежливая, словно линии запечатанного конверта.       — Ты бредишь, Уилл. Возможно, тебе стоит прилечь.       И он подчиняется. Простыни кусают его лодыжки своими чистыми белыми зубами. Он не пропал, если он с Ганнибалом. Кто-то может считаться пропавшим только тогда, когда он один. А если Ганнибал и Эбигейл оба знают, где он, он твердо стоит на земле, он связан. Он вдавливает рога в землю.

* * *

      — Мне жаль, — говорит Уилл. — Вы ничего не взяли. Я все отдал. Я пришел к вам.       Горячий фарфор обжигает губы.       — Ты пришел ко мне, — говорит Ганнибал.       — Я не помню.       — Разве ты не этого хотел?       На внутренней стороне его левой руки след от укуса.       — Я не знаю, чего хотел. Я не знаю, чего хочу.       — Доверься моим словам, — говорит Ганнибал.

* * *

      Ганнибал Лектер на вкус как смерть. Он не знает, почему ему понадобилось так много времени, чтобы понять это. Мясник, пекарь. Уилл сажает можжевельник. Его язык ощущает легкую ароматную пыльцу на страницах псалмов короля Якова, его грудь — лес клинков, он сидит напротив себя в автобусе и не смотрит в глаза. Его всего покалывает от оскорблений, как будто его кожа сделана из матового стекла. Понимание — это вершина горы, а воздух очень разрежен. Это вырывает ему легкие. Он вырывает себе легкие.       Он не пропал. Он точно знает, где находится.

* * *

      Каков мой замысел?       А ты не знаешь?       Который час?

* * *

      Поздно.

* * *

      — Я умираю, — говорит он. — Я горю заживо. Вы ведь собираетесь позволить мне сгореть заживо, да? — Ганнибал на вкус как клеверный мед. — Не нужно отвечать. — Семнадцать синяков и три следа от засосов с темными ямочками в центре. Это не любовь. Это железо, которое Ганнибал хочет высосать из его кожи. Он пьяный от потери крови. — Вы меня прижали, придушили — вы задушили свою добычу. Я не первый и даже не последний. Почему вы продолжаете меня целовать? Это одолжение? Я никогда не чувствовал то же самое к вам.       — Извинение. Признательность, если угодно. Обычно подобное тоже не в моем вкусе, но... общий вкус. Наши общие вкусы.       — Сколько сентиментальности, — почти рычит Уилл. — Я не могу дышать, ведь вы пустили океан по моим венам. Но вы все равно уверены, что можете стать Прекрасным Принцем.       Он не знает, все ли говорит вслух. Он не знает, сколько из этого ему снилось. Ох, блядь, черт возьми, он король бесконечного космоса. Две минуты после полуночи, а он заперт в ореховой скорлупе, прижат щекой к наковальне. В его голове звенит молот, а его зовут... Ганнибал Лектер? Чесапикский потрошитель? Гарретт Джейкоб Хоббс?       — Выпейте еще чашку чая.       Он играет на горле, как на скрипке, и, ох, что за звуки он издает.       — Нет, это неправильно.       Ладно, хорошо, он понимает. Время одиннадцатый час, и яблоко больно бьет по зубам.       Он...       — Мне нужен кто-то, кто может принять мою точку зрения.       — Я не знаю, кто я.       Ганнибал касается его губ поцелуем, нежным, как снегопад.       — Ты это я. Сейчас шесть двадцать два утра. Ты в Балтиморе, штат Мэриленд, и ты такой, каким я хочу, чтобы ты был.