Недостижимо

Берта ненавидит военную форму. Не по тем глупым причинам, на которые вечно сетует Фелиса. Просто эта грубая одежда ограничивает её свободу, вгоняет в строй одинаковых фигур, высеченных по ужасному шаблону. Однообразие и постоянные приказы противны ей, хочется выть, хочется разорвать плотную ткань, которая сдавливает рёбра, заставляя сердце сжиматься от нехватки пространства. Его глухие удары пульсируют и тут же затихают, никем не услышанные, никому не нужные — так же, как у всех солдат здесь, в едином отточенном ритме. Едином. Одинаковом. Почему нельзя оставить хоть какую-нибудь индивидуальность, самый жалкий её осколок? Осколок, который можно было бы вонзить себе в грудь, услышать, как расходятся и разлетаются в стороны железные пуговицы. Облачённая в форму, девушка теряет саму себя, просто не может увидеть себя ни в одном проявлении. Голос, готовый взволновать атмосферу горячими метафорами, раздаётся сухими распоряжениями, взгляд фиолетовых глаз теряет свой угрожающий интерес, гаснет, словно тлеющая сигарета. Душа становится куском зелёно-серой ткани. Никто здесь не думает о душе — только она лелеет эти мысли, этот образ чего-то бесформенного, но живого, колеблющегося разнообразными оттенками чувств. По крайней мере, так Берта её представляет. Та, кто оборвала тысячи судеб, та, кто каждый день брызжет ядом и пренебрежением, думает о душе, о чём-то столь смешном, лирическом. Никто об этом не знает и никогда не узнает, но назло здравому смыслу, назло всему общепринятому, Берта хранит эти мысли. Они заставляют её окончательно запутаться. Людей, вроде неё, называют «потерянными». Словно неразборчивый ветер занёс её сюда, прочь от дома, куда-то, где совсем другая, не понятная игра. Но правда в том, что дома у неё никогда и не было, а чувствовать себя потерянной в какой-то степени нравится. Не стоит забывать о собственном «я», даже если придётся положить его на рельсы государственных целей и благополучия страны. Ей нравится находиться на поле, где никогда не известно, выживешь ты или нет. Ей нравится, когда форма заливается кровью. Не важно, чужой или своей — главное, чтобы как можно больше, чтобы всюду, чтобы хоть на миг ощутить свободу. Её стремления к свободе и самовыражению никто не понимал. Люди не знали, какого это — столько лет быть закованной в глупые правила и фальшивые принципы. В особенности не понимал союзник. Тоже лицо страны, имеет те же границы дозволенного, но никогда не хотел слушать, как скучна действительность, твердил, что «не хочет забивать себе голову глупой философией, для которой в жизни нет места». Они никогда не соглашались друг с другом. Это походило на своеобразную игру, единственным правилом которой было ни в чём не уступать. Они ссорились постоянно, так что для всех оставалось загадкой, как эти двое вообще срабатываются и почему заключают союзы. Временами конфликты были для них даже весёлыми. При полном отсутствии взаимопонимания они видели друг в друге нечто, что невозможно найти в ком-либо ещё. Явственное и безумное желание уничтожить. Сломать, стереть в порошок, бесцельно, просто ради осознания: то, что было живо, теперь навеки угасло по твоей воле. Это не та общая нить, о которой втайне мечтала Берта, но стоило признать, что они оба умеют только губить. Не прозаичная истина, такая же каменная, как одинаковые фигуры в форме. Другие воевали, разрушали и мучили с какой-либо целью: ради мести, ради выгоды, ради самоутверждения. Они вдвоём делали это ради самого процесса. И, кажется, не будь они союзниками, уничтожили бы и друг друга. Как хотелось бы, чтобы один из скальпелей Роберто вонзился в распалённое сердце. Кому, если не Италии, оборвать её связь с действительностью? Положить конец бесполезным рассуждениям, стремлениям и спорам. Она умирает каждый день, но прекрасно было бы сдохнуть именно так! Он вонзил бы остриё в мягкие ткани, выпуская наружу кровь, теряя контроль от её алых переливов. Он бы низвергал угрозы и оскорбления гипнотически-сладостным тоном. Его инструменты коснулись бы каждого сантиметра её тела. А может, он вырезал бы её язык, которым она без остановки твердила какие-то пошлости. Подобные фантазии манили и пугали Берту, были чем-то совершенно новым, непонятным и, вроде бы, нежелательным. Дело даже не в «рамках приличия» — у неё таковых практически нет. Дело в другом. То, с каким наслаждением она думала о боли, как представляла каждую секунду предсмертных агоний. Она всегда была труслива, избегала боли в любых обстоятельствах, а теперь вдруг размышляет, как здорово было бы оказаться в руках маньяка. Но что поделать, если этот «маньяк» чертовски мил? Германия знала: среди всех самоуверенных безумцев она не встретит никого лучше. Он безоговорочно-прелестен. То, как он двигается, как говорит, какую неподдельную ненависть излучает, как может быть безжалостен. Память об этом была высечена в сердце девушки вместе с самим именем. Имя звучало опасно и нежно, громыхало разрывом снарядов и разливалось тихой мелодией. Загадочный, пугающий и манящий. Сам факт существования итальянца как-то преображал мир. Его смех, высекающий пламенные искры, его жестокость, бурлящая варёным кипятком, его эгоизм, желание во что бы то ни стало отхватить лучший кусок, вонзиться зубами, по остроте ничуть не уступающими скальпелю. Роберто был неподражаем во всём, и, наверное, Германия ненавидела бы его за эту исключительность, а так же за властность, стремление к порядку… Одна должна была ненавидеть его, да и сам Италия, пожалуй, не ожидал ничего, кроме ненависти. Но у Берты всё не по правилам, всё не так, как ожидается. Потому на лице, испещрённом шрамами, то и дело появлялась нежная улыбка. Её природы молодой человек тоже не понимал, но был уверен, что ни у кого больше такой не видел. Девушка знает, что раздражает его. Раздражает тем, как смотрит с высоты своего роста, раздражает фуражкой, с которой не желает расставаться, и бестолковыми военными стратегиями, в ходе которых и враги, и союзники понесли бы бесчисленные потери. Раздражает своим раскатистым смехом и недвусмысленными фразочками. Берта просто обожает его раздражать, а порой, сама того не хотя, добивается алой краски на его щеках. Сколько бы лет ни прошло, образ Роберто остаётся для неё единственной ценностью и мечтой. Ради него она сделает что угодно, станет кем угодно. Ради него наденет проклятую форму и снова встанет в строй. Единственное, что Берта в нём ненавидела — то, каким он бывал безразличным. Она катастрофически нуждалась во внимании Италии. И порой совершенно не понимала, как его добиться. Из всех представителей противоположного пола это был самый горячий, но одновременно ледяной индивид. В определённые моменты она жаждала просто заставить его смотреть на себя. Не оставить выбора, захватить и разум, и тело, вынудить подчиниться и следить за каждым её движением. Чтобы больше не отмахнулся, не хлестал своим высокомерием. Быть издевательски бесцеремонной, заставить его задержаться между вожделением и крайним дискомфортом. Тогда он не знал бы, чего хочет — завершения или продолжения, и просто безропотно покорялся. Желание почувствовать его под собой — и в физическом, и в моральном плане — горело во взгляде, распаляло щёки, обдавало жаром всё тело. Девушка представляла себя то безвольной жертвой, то властным издевателем, но понимала, что мечтам придётся остаться лишь мечтами. Ничего, кроме очередных союзов, скучных документов и планирования не связывает их — отличных в убеждениях, но одинаковых в безумстве. И, может, это не плохо.