Идти по реке

Вдох. Вдох от которого болит в груди, колет, будто туда набился песок, жжётся, заставляет кашлять и морщиться, на губах выступает красная пена, он стирает её тыльной стороной ладони. Бывало и больнее. Бывало же? Он не помнит, мысли ускользают, уворачиваются. Кажется, ему когда-то бывало также больно. Кажется. Была же война? Кажется, была. - Братик? Голос сестрёнки хриплый, шипящий, как испорченное радио, его едва слышно, он почти не понимает, что она говорит. Её ручка слишком холодная и слабая, ногти почернели, кожа покрыта пятнами, она периодически спотыкается и волочит ноги по земле, пачкая белые балетки. Там есть, что пачкать? - Братик, когда мы придём? - Нужно просто идти по реке… Да, точно. Чернобыль помнит путь, он точно знает его, как он мог забыть. Это путь к водохранилищу, путь к Киеву, к его Диме, путь к спасению. К спасению? Их нужно спасать? От чего? - Когда дойдём, купим газировки, Полин… Хочешь газировку, да? Виноградную, твою любимую… - Да! А вот когда мы дойдём, дядя Дима обещал мне мороженое! И вообще, он говорит, я так быстро расту, он сказал, я буду гордостью Украины и самой умной, да, мне бы только ещё немножко вырасти! А ты тоже будешь учёным, да? Хочу быть большой, как ты, братик! А потом ещё тётя Вильча и Северовка тоже станут городами и мы будем самыми красивыми рядышком друг с другом, даже дядя Дима будет приезжать! А они пойдут с нами? А вот тётя Вильча не любит газировку… Она смеётся, и её смех разлетается по улицам как звон колокольчиков, его подхватывают и продолжают, наполняя теплом и светом всё вокруг. Родион оглядывается и улыбается, боль отступает, люди вокруг улыбаются ему в ответ, машут, поздравляют. Недалеко идёт мать с сыном, она тоже смеётся, мальчик подпрыгивает и указывает на проезжающий недалеко автомобиль, женщина кивает и что-то говорит, ребёнок согласно взвизгивает. На ветру развеваются флажки, какая-то надпись растянулась впереди, но Чернобыль не может её прочесть. Все кажутся такими нарядными, в бантах и платьях, с мороженым и леденцами в руках, счастливые и весёлые. Наверно, сегодня какой-то праздник? Родион улыбается - день города, это очень важный день. Он точно должен сделать для жителей что-нибудь особенное, поздравить или… - А ты знаешь, что сегодня… Полина спохватывается и срывается на его голос от тележки с варёной кукурузой, почти догоняет, но в последний момент падает, споткнувшись. Поднимает на него лицо по которому уже начинают бежать первые слёзы. Кровь из разбитой коленки пачкает порванные белые колготки. А они до сих пор белые? - Братик! Припять вскрикивает, протягивает руку, обгоревшую, жуткую и изломанную, её крик звенит в ушах, его подхватывают все вокруг. Воет сирена, плачут люди, проносится рядом скорая. Не пустая. Никогда не пустая. Где-то далеко над домами виднеется чёрный дым, его доносит сюда ветром. Наверху стрекочет лопастями вертолёт, ему вторит треск разрывающегося дозиметра. Где-то случился пожар? Почему Родион не знает об этом? Дима должен был сказать… - Помогите! Помогите нам, пожалуйста! - Он ушёл тушить пожар, вы же сами знаете! Прекратите отворачиваться, где он?! Скажите мне, где он, где мой муж?! - Мама, мне больно, мне… Мама, почему так больно, когда будет легче? Мам? - Господи… я не могу так больше, просто убейте… убейте меня, я не могу дышать… я… Чернобыль оглядывается на ту самую мать с ребёнком. С покрытым пятнами трупом на руках, у малыша уже нет глаз и никогда не будет больше улыбки. Женщина обнимает его, прижимает к себе, её надрывный плач сливается с общим воем, его уже не различить от других. Что произошло? Почему так жжёт кожу, почему так тяжело дышать? Неужели так бывает от простых пожаров? - Идём… Полина, идём, ну же, вставай… Нам нужно идти по реке, быстрее… Полина? А она была здесь? Он оглядывается вокруг, но больше не слышит голоса сестры. Всё замолчало, выцвело, по улице проносится жестокий поток ветра, срывающий остатки штукатурки с кирпичей, она шуршит, крошась на проросшие сквозь бетон деревья. Голосов не слышно. Никто больше не смеётся и не плачет, вокруг только пустота и одиночество, его собственный голос утопает в тишине, как в густой вате. Чернобыль разворачивается к реке и продолжает идти. Больно. Дышать больно, идти больно, каждое движение будто превращается в удар раскалённым прутом по оголённой коже. - Дима… Мне совсем чуть-чуть осталось, ты же меня подождёшь, да? Ты должен подождать… А потом мы заберём Полину, и всё будет снова хорошо… Ты только подожди немного, ладно? Ты слышишь? Я скоро приду, я обещаю… Будем сидеть рядом, как тогда, говорить о всяком… Я скучаю… Ты скучаешь, Дима? Дима? Под ногами шуршит гравий, впрочем, кажется, это только ветер. За идущим Чернобылем остаётся след из чёрных капель запекшейся крови, а может это просто первые следы дождя на выгоревшей земле. По улице пробежит стая собак, остановится на несколько секунд, облают, кажется, просто пустое место, и понесутся дальше. Они уже не ищут подачек от людей, они уже забыли, как выглядят люди. Надо просто идти по реке, это первое и единственное правило. Идти по реке и вскоре он окажется в знакомых объятиях, скоро не будет больно дышать и не нужно будет терпеть каждый шаг. Просто идти по реке. - Братик? Братик, а мы скоро придём?