Алыми разводами

Было то время, когда утреннее солнце не светило – резало заостренными на концах иглами небо, вспарывало тусклыми лучами кроны высоких деревьев, било в глаза приторным теплом. И понятно не было, от чего слезятся глаза – то ли от света, то ли от сдерживаемого в середине крика, то ли от боли – внутри, снаружи – и не разберешь... И не разберешь сквозь пелену не прошенных слез, от чего стремительная вода в придорожной реке пошла мутными красными разводами… Словно кистью в алой краске провели по прозрачной, холодной глади – почти искусство… И не поймешь уже, не хочется понимать, что замысловатыми изящными узорами по воде струится сама кровь. Обычная, человеческая кровь. Так просто и банально… Искусство. А у Микасы глаза, как реки… Так когда-то сказал влюбленный Жан, восхищенно делая ей неумелый комплимент – чересчур ярко напускная его грубость смешалась в голосе с священным благоговением – Микаса поняла, улыбнулась, опустила глаза из вежливости, равнодушно. И забыла восхищенные слова быстро, как забывают счастливые люди прожитую ранее секунду, как забывают люди несчастные не оправдавшиеся надежды… Как забывают Боги о нуждающемся в них человечестве… Микаса не верила в Бога. Микаса не верила в любовь - поэтому не подпускала к себе близко долговязого мальчишку с фальшивым равнодушием в колючих глазах. Знала – его чувства ничего больше, чем обычная влюбленность. Знала – в будущем этот мальчишка станет красивым, невероятно сильным мужчиной. Такие всегда становятся, обязаны становится. Если конечно доживают до конца… Микаса не верила, что доживет. Не верила в свою силу. Не верила в силу своих товарищей. Микаса верила в Эрена – долго, старательно и упорно. Солдаты шутили, подмигивали заискивающе, Эрен нервничал, смущенно избегал косых взглядов. Микаса прятала глаза в теплый, красный шарф – как всегда вежливо, спокойно, с безразличием. Они, как реки, эти глаза – те самые ледяные реки с кровавыми разводами-капиллярами, чуть влажные от еле сдерживаемых слез… Слезы нужно прятать – Микаса усвоила это с детства. Сквозь соленую пелену не видно врага, не видно цели, не видно родного лица. Лица, что в отличии от нее искренне радуется и беспокоится, боится и страдает. Лица, что становится решительным, возвышенным и почти святым, оно поднимет, поведет человечество за собой – хоть в топь, хоть в мрак, хоть в бездну; Микаса уверена. Микаса всегда была уверена только в Эрене.... Кто-то усмехнется снисходительно, порадуется, посочувствует, хмыкнет полу-презрительно – сильнейшая женщина всего человечества влюбилась по уши, как девчонка... Микаса не отводит взгляда – знает себе цену. Не полюбила, не восполнилась нежностью, не заболела от страсти. Просто готова отдать жизнь, просто готова положить собственную душу на защиту странного мальчишки, просто... Микаса верит. Вера Микасы - точная, как удар ее клинка, сильная, как удар ее сердца, попадает прямо в цель. Смущаясь, Эрен недовольно отворачивается, злясь, избегает чрезмерного внимания, теряя близких раз за разом, рыдает на ее самоотверженно подставленном плече. Но неизменно встает. Неизменно идет дальше – в его глазах не плещутся кровавые реки, в его глазах сама жизнь, животная ее жажда, в его глазах – путь к спасению. Если бы Микаса умела завидовать – завидовала бы такой мощной воле, свободе, но в ней ни капли гордости, ни капли надежды на сильнейших этого мира, ни капли веры в себя… Она встает с колен, идет, повторяя следы Эрена, его слезы на ее плече высыхают быстро, почти незаметно… Микаса не понимает, почему Эрен так стремится жить – она в этом мире лишь выживает, и выживает ради него. Исключительно ради него. Кто-то скажет - Любовь… Микаса кивнет отрешенно, словно не слыша, улыбнется одними уголками алых губ, забудет. Но упорно не согласится. Микаса ведь не верит в Любовь. В Себя, способную любить, она не верит и подавно… Она сильна – в мощи и выдержке ей нет равных. Она красива. Она особенна – только особенные люди умеют так изысканно срывать пятиметровым тварям башку, только особенные люди не боятся смерти – они сами становятся самой Смертью на поле боя… Микаса была не просто человеком – она была Женщиной. Только особенные женщины носят кожу, подобную первому снегу, гладкие пряди – бескрайнему ночному небу, безупречно-прекрасное свое лицо с таким безразличием, с таким спокойствием… Совершенно без достоинства, словно и не осознавая своей неоспоримой красоты… Микаса осознавала – осознала еще в раннем детстве, когда, окровавленная, лежала на холодном деревянном полу в окружении мертвых тел мамы и папы, когда склонившиеся над ней, почти заботливо, лица, равнодушно, так буднично оттирали с кухонного ножа пятна запекшейся, человеческой крови. Микасе показалось тогда, что лица эти совсем не напоминают лица убийц… А вот лицо странного зеленоглазого мальчика выражало почти что звериную жажду ненавидеть, мстить и убивать. У Эрена всегда на лице отпечатывались все самые яркие эмоции, она бы восхитилась этим, если бы умела восхищаться… Она бы поняла, если бы могла понять, что за чувство затопило ее изнутри, словно мягким, весенним ветром, когда зеленоглазый мальчик почти серьезно отругал ее за девичью слабость, хмуро намотал на шею длинный, вязаный шарф, улыбнулся слишком внезапно, от того попадая больно и точно – прямо в сердце. Она всю жизнь помнила эту улыбку – как помнят счастливые люди каждую краску этого мира, как помнят люди несчастные каждое свое непростительное поражение… Как не забывают Боги каждого доброго, милосердного человека… Микаса никогда не считала себя милосердной – она и никогда такой не была, не давая ни себе, ни другим ни единого шанса. Она просто шла за тем, кто однажды заставил ее поверить. Не любит, не восполняется нежностью, не болеет от страсти… Просто отчаянно молится, пряча прозрачные слезы в длинном шарфе. Да не отпечатается кровь Эрена Джегера узором на поверхности ни единой ледяной реки. Ее глаза ведь, как эти самые реки… Жан сказал когда-то… А утреннее солнце не светило – резало заостренными на концах иглами небо, вспарывало тусклыми лучами кроны высоких деревьев, било в глаза приторным теплом. И понятно не было, от чего слезятся глаза – то ли от света, то ли от сдерживаемого в середине крика, то ли от боли – внутри…