Неодиночество

      – Я могу чем-то помочь? – волчонок мнется, натягивает сильнее рукава, по старой привычке пряча запястья.       – Иди домой, Айзек, тебе надо отдохнуть.       – У меня нет дома, – кривая ухмылка, а в глазах... Крис видел такое не раз. С таким долго не живут.       У них вообще не бывает долго, а уж счастливо и подавно. Ни у охотников, ни у оборотней.       Крис просто кивает и идёт к машине. Чувствует, как колеблется позади Айзек. И всё же идёт следом.       Инстинкты, намертво вбитые в голову и тело, держат в напряжении: нельзя поворачиваться спиной к волку. Но Айзек не волк – волчонок. Почти забитый собственным отцом и отчаянно пытающийся найти свое место в мире. Только что потерявший последнюю надежду на этот самый мир, хотя бы в собственной душе.       Хочется сказать ему: «не привязывайся ко мне». Хочется рыкнуть и прогнать прочь. Хочется сделать больно: «не уберег, не спас».       Невыносимо хочется оттолкнуть. Сделать больно сейчас, прямо здесь вогнать последний гвоздь в крышку гроба с пресловутой, наивной, детской, надеждой на счастье.       Со мной не будет счастья, мальчик. Со мной будет только боль. И смерть.       Но что-то сдерживает, не даёт сорваться жестоким словам, которые без сомнения сломали бы мальчишку окончательно. Может быть, это почти звериный инстинкт, желание неодиночества.       До квартиры ехали молча.       А дальше... Крис помнит смутно. Помнит отчаянное «но я так не могу». Помнит, как дотащил рыдающего пацана до своей комнаты, она ближе и там меньше... её. Помнит, что мир вокруг расплылся влагой в смутное серое пятно. Помнит, как этот мир содрогался от рыданий мальчишки, который оплакивал не только свою первую любовь, но и себя. Все те мечты, надежды и желания, которые уже не сбудутся. Никогда.

***

      Проснулся по привычке, очень рано. Было тепло, Айзек грел как печка.       Айзек... Иногда Крис хотел бы не помнить. Хоть пару секунд перед пробуждением не помнить о том, что случилось, и о том, где он теперь. Но не мог. Это его персональное проклятие – всегда помнить. Только это ему и осталось.       Это и маленький потерянный волчонок, опасно близко подошедший к краю. За этим краем смерть. И не столь важно уже – своя или чужая. Крис чувствует её. Ей мало его матери, сестры, жены и... дочери. Ей нужны все. Все, кто хоть немного дорог Крису. Она не успокоится, пока не заберёт всех.       Крис думает о том, что можно прийти к ней первым. Прийти к ним. Но Айзек начинает ворочаться и Крис вздыхает. У него ещё есть неоконченные дела. Его девочки подождут. Они же сами надерут ему задницу, если он бросит всё и выберет лёгкий путь.       Волчата не справятся сами. Нужно остановить Ногицунэ, чтобы Эллисон... Чтобы это не было напрасно. Его малышка хотела защитить тех, кто не может защитить себя. Меньшее, что он может сделать – постараться продолжить то, что начала она.       Айзек утыкается носом в рубашку, втягивает воздух и замирает. Очень медленно поднимает голову. Взгляд, затравленный и настороженный, через секунду становится обречённым. Прикрывает глаза. Ждёт. Приговора, крика, удара. Ждёт возможности рассыпаться вдребезги окончательно.       Крис подтягивает сползшее одеяло. Не для тепла – для уюта мальчишки. Возится, чтобы устроиться поудобнее. Айзек длинный, широкоплечий и напряжённо замерший.       – Спим. Ещё рано.       Пять, десять секунд и Айзек расслабляется. Сразу становится удобнее.       Есть много дел и задач, которые нужно сделать до встречи с его девочками. Например, проследить за тем, чтобы так называемая стая МакКолла не угробила никого, в том числе и самих себя.       На задворках сознания мелькает мысль, что мы в ответе за тех, кого приручили. Тихонько сопящий, смущенный и прячущий глаза Лейхи очень напоминает того, кого приручили.       Крис закрывает глаза. Поспать действительно нужно.       Что ж, у него точно уже не будет «долго» и вряд ли когда-нибудь снова будет «счастливо». Но пока, ещё на несколько часов, ему достаточно и простого тепла под боком.