Из золота и крови

Первое, что он осознал — грохот. Он был не совсем уверен, что это значит — слова вообще странная вещь, как и их значения — но точно знал, что именно грохот заставил его проснуться. Пробудиться. Грохот не смолк, но с каждым мигом — а это что такое? — становился привычней. Он заснул вновь под него. В его следующее пробуждение грохот был всё так же слышен, но будто тише. Дальше? Но изменился не только грохот, сам мир вокруг него изменился. Расширился? Или… он просто стал чувствовать его лучше? Он ощущал каких-то муравьём вокруг — что-то ничтожное и мелкое, чтобы это не значило — те копошились, вроде даже издавали какие-то писки, но те полностью терялись на фоне грохота. Он попытался пошевелится, зачем-то, но ничего не вышло. Так он вновь уплыл в беспамятство, озадаченный. Третье, четвертое, пятое… двенадцатое пробуждение ничем не отличались от второго. Муравьи, писк и грохот — тум-дум, тум-дум, пш-ш. Двигаться он больше не пытался. Во время тринадцатого пробуждения он впервые разобрал в писке слова. Он не знал язык, на котором говорили его муравьи, но это не мешало ему их понимать. Почему-то это казалось странным. Так не должно быть? Что такое «должно» и почему он должен — опять оно — ему подчиняться? Злило — новое слово-значение пополнило его словарь. Последнее туда же. Оказалось, понимать муравьёв очень выматывало. Он вновь уснул, после третьего разобранного слова, загадочного: «инертность». С каждым новым пробуждением он всё лучше понимал своих муравьев, всё больше слов мог понять-осознать-услышать, прежде чем обессиленный засыпал. С каждым новым пробуждением он будто становился более целым — цельным. Более… собой. И в тоже время он сам себе казался более чуждым, но относительно чего? Всё меньше слов-понятий вызывали у него вопрос, он смирился с их постоянным притоком-потоком. На тридцать восьмом — он всё также прилежно отсчитывал все пробуждения — он смог шевельнуться. Всего мизинцем на руке, просто дёрнуть, но воспринималось это подвигом. Во славу Его. Забегали вокруг муравьи, самые настырные заползли куда-то в центр — щекотно. Их писк стал громче, отрывистей, пусть он уже хорошо — нормально — понимал его, такие тональности раздражали. Бесили. Он вновь заснул, злой и раздражённый, под ощущение-понимание, что его недовольство что-то меняет вокруг. Это ощущалось… правильным. Хорошо. Да. Он попытался открыть глаза во время пятьдесят второго пробуждения. Тогда он узнал, что глаз у него нет — хоть он точно помнил… нет, знал, что они были. Когда-то. Глубокие синие озёра… Так говорил кто-то. Какие глупости.  Отсутствие глаз не мешало ему видеть — вверху был красный пульсирующий шар, весь в золотых прожилках. Совсем как он — кровь и золото, никто и ничто, и больше всего, что есть в этом жалком мире. Рано. Ещё рано. Но скоро…  Сотое — юбилейное пробуждение, он встретил Именем. Его собственным! Другим, но его, оно ощущалось родным и чужим, не тем и тем, самой важной вещью.  Имя звучало в его голове, отбивалось от стенок черепа и резонировало со Вселенной. Имя во много раз ускорило его осознание, будто пинок и холод металла под рёбрами. Имя… с каждой секундой наливалось силой. И в его следующее пробуждение — он грядёт. Номириум. Номириум. Номириум. Номириум проснулся. Теперь уже окончательно, осознавая всё и немного больше, будучи этим всем и чем-то сверху. Он напрягся, разгоняя кровь и калибруя суставы, треск последнего даже заглушил грохот паровых молотов, что так долго его беспокоил. Номириум, сел, покрутил шеей, инстинктивно ожидая хруста, но естественно того не было. Не могло быть. Почему-то это его забавляло, вроде привета из прошлого, милая глупость. У богов нет прошлого, только будущее и реальное. А он был богом. Есть богом. Он был создан-рождён, и путь его неизменен. Величия ославится тропа, да. Прошлое не имело значение. Даже если у него были глаза цвета озёрной глубины. Номириум задумчиво провёл рукой по голове, ощупывая все изменения. Волос ему было не положено, но и золото красиво. Вызывали вопросы странные кругляши, но по ощущениям в них засунули какие-то кристаллы-генераторы, не так уж плохо. Челюсть… была странной, но она хотя бы была. И подчинялась ему — Номириум клацнул ею, проверяя. С выростами, при должной фантазии означающими уши он смирился. Потом разберётся. В целом — хорошо. Он был доволен, пора было дать знать об этом и другим. Его муравьям. Только сейчас он обратил внимание, что те стояли концентрическими кругами вокруг него и что-то пели. Скрипели-пищали. Взывали. Номириум прислушался. Обратился весь вслух, чтобы с удивлением понять, что это молитва. Молитва ему, первое богослужение во славу Его. И с каждым словом он становился сильнее. Со звуком, мыслью, намерением. Он довольно оскалился, кровянным обрубком-языком мазнул по зубам. Какая прелесть. Номириум попытался встать, потолок был так высок, что ему вполне хватило бы места, тем более, что шара там больше не было. Но не вышло. Оказалось, от него (или к нему?) отходят золотые трубы-провода, соединяются во что-то в центре грудины. Его… сердце? Так странно. И глупо. Сердце бога должно быть неприкосновенно, но он позже озаботится его защитой, ладно. Он хотел встать. Его желания закон. А значит… С тихим щелчком стали опадать провода, пока подключенными не остались лишь те, что не имели выхода из его организма. Как тот, что имитировал кишечник, непонятно зачем таким созданный его муравьями. Ладно. Ладно. Его расчёты оправдались. Стоило выпрямится, слегка неустойчиво качаясь на огромных ногах, как Номириум понял, что и не дышал раньше. Первый вдох. И первый выдох. Мир запел… Или проскрипел от ужаса и страха — Номириуму не было разницы.

***

Шагал по дорогам разным и злым, грязный старик в лохмотьях своих. Народам всем предвещал он беду, но со смехом и палками гнали дальше его. Долго шёл, всё шепча и шепча о беде, пока к воротам храма, что видел во сне, не вынесли ноги его. В храме том не горит, но и не гаснет свет. В храме том слышен гул механизмов чудных. В храме том страшное не-спит божество. В храме том люди-фигуры стражу несут. Упал на пороге, не сделав ни шага дальше старик. Трясущей рукой, клюку вдаль отпихнул. Перевернулся на спину чуть дыша он тогда, солнце увидев — тут же Смерть повстречал. Сквозь поры ступеней утекала кровь старика. Там по трубам питала бога она. Кровь текла и текла, а когда истекла — пеплом рассыпался труп у храма тогда.

***

Номириум был доволен своей паствой-муравьями. Он бы щурился котом, были бы у него глаза, так радовали те его. Вместо этого он дарил благодать, всё ещё слишком слабый для чего-то более существенного. Номириум строил планы, расчётливым взглядом осматривал механизмы муравьёв, прислушивался к их разговорам. Ему больше не требовалось спать, обычной неподвижности с подключёнными проводами вполне хватало. Он чувствовал каждого муравья в своём огромном подземном храме. При желании слышал каждого… но интересовали его только шесть красных плащей, что стояли первым кругом, во время его пробуждения. Те говорили мало. В основном отдавали приказы другим муравьям, но Номириум умел слушать. И слышать. Ему хватало и обрывков, когда-то кто-то отмечал не только цвет его несуществующих глаз. Он был ещё безумно слаб, как для бога… Но нет ничего более эфемерного.  Номириум с удобством откинулся на стену, рукой-из-крови придерживая-прикрывая своё сердце, руку-из-золота безмятежно положил на колено. Он делал вид, что засыпает, на деле отсчитывая все «тики» и «таки». Эфемерность многогранна. Он осознал, что время пришло спустя несколько сотен таких «отдыхов».  Шестёрка свято уверена, что может его контролировать, а остальные муравьи готовы рвать и истреблять с именем Его на устах. Механизмам храма давно уже не хватает крови для смазки, так время заполнить резервуары. Номириум выпрямился. Развёл в стороны руки. Язык-обрубок скользнул от одного уха до другого. Хлопок. Упали шестеро на колени. Хлопок. Встали воли его послушные марионетки. Хлопок. Он возносился, дымом-туманом-реками крови преодолевая горную породу над собой. Хлопок. Рати муравьёв с механизмами на поводу начали войну. Муравьи против всех, но скоро крысы побегут с корабля. Скоро… Расплата близка. Для богов прошлого нет. Но… место капризам ведь есть. И мести. Мести всегда место и время есть.