Мир, в котором пропал лишь я

Эта история будет начинаться не с драмы о том, какая моя жизнь жалкая, или о том, что в семье практически все неудачники. Не о том, что семейных проблем у нас по горло, а все старательно делают вид, что ничего не происходит, и не о том, что мои школьные годы испорчены по моей же инициативе. На самом деле раньше мне жилось легче, пока не заела паранойя по пустякам и переживания по ночам вплоть до рассвета. Но я не учитываю эти факты, потому что если бы все обращали внимания на такие мелочи, то выросли бы на таблетках или как минимум не могли бы найти работу. Или чего ещё похуже. Раньше я был таким заносчивым, болтливым и ленивым, что маме приходилось отдавать на несколько часов к соседям под разными предлогами. Я не обижался до того момента, пока не понял то, что соседи были наркоманами и пьяницами, как и мать. Но что понимал малолетний мальчик, которому не хватало родительской любви? Как только удавалось увидеть деревянную лошадь-качалку, выкрашенную в яркие цвета, потрескавшиеся от времени, или кубики с изображёнными на них кактусами, солнышками, птичками и машинками, маленький я таял, поражённый изобилием красок в глазах, с радостью бросаясь на пол. Таял я и под ласковыми объятиями, мягкими поцелуями в пухленькую щёчку и вопросами о том, не голоден ли, чист ли, не замёрз ли. В каждом конкретном случае я отвечал по-разному. Иногда приходилось врать, не скажешь же, что накормить меня забыли потому, что я не плакал без причины, и был доволен тем, что хоть когда-то соблюдалось приемлемое расписание кормления. Но враньё это зачастую было бессмысленным, потому что я вовсе не хотел попасть под осуждающий взгляд матери. Хотел, видите ли, расти послушным и непривередливым абсолютно во всём, зная, что эти качества ценятся в социальной жизни общества. Но я был глуп. Оказывается, та тётя, которую я принимал как родную мать, много притворялась и лгала. Со временем у всех людей внимание и слух обостряются, поэтому когда это случилось и у меня, волей-неволей узнавалось много интересных вещей, которые раз за разом не только разочаровывали, но и доводили до панических истерик. Не каждый подрастающий пятилетний ребёнок готов принять то, что пока тебя развлекает забавная программа про дружбу, мама и её подруга распивают алкоголь и обсуждают то, что им было-бы неплохо обзавестись компанией и повеселиться от души. Что не в порядке обыденных вещей то, что я мог свободно разгуливать по дому, натыкаясь взглядом на использованные шприцы, разбитые стеклянные бутылки или и то сохранившиеся, если какой-нибудь приходящий мужчина не ушибётся о валяющиеся вещи и углы мебели и по случайности не упадёт. Бывали и пустые коробки из-под пиццы, принесённые курьером, от тухлого запаха которых разъедало нос. Но маленький я не обижался, потому что мама была дорога и любима. Это прощалось. Мама могла угостить чем-то вкусным, горячими губами поцеловать в нос и рассказать смешную историю, и тогда было неважно, что под глазами у неё были огромные синяки от недосыпа, руки тряслись, а голос был неразборчивый, будто уплывал куда-то вдаль. Что ночевали мы по несколько дней в чужом доме, а родительница укладывала спать торопливо, чтобы позже допить оставшиеся бутылки. Я не обращал внимания. Раньше внешний мир был любим. «Не всё там так уж и плохо.» — думал, с лёгкой улыбкой на лице. Но кто же знал, что спустя несколько лет моё мнение кардинально изменится. Я ошибся по всем фронтам. Люди стали мне противны до ломоты в костях. Казалось, вся жизнь катится в бездну. То, что было порой непонятно, стало яснее. Я оказался смышлёным мальцом и быстро понял, что та жизнь, которую приходилось проживать, ненормальна. Она страшна так, что хочется кричать, со всех ног убегая. Я слишком много переживал и подавлял все мысли и эмоции в себе, иногда зарываясь настолько глубоко, что вскоре помогали только успокоительные и сон. Не обошлось и без каждодневных истерик на нервной почве. Мне было плохо. Жизнь была полна дерьма и ненависти, которые пришлось глотать, чтобы выжить. Я чувствовал, что ничего не мог сделать, никак не мог вытащить ни себя, ни маму. Отчаяние было моим каждодневным чувством, а тоска и грусть присоединялись рядом, словно лучшие друзья. И даже это звучало дружелюбнее, чем то, что за несколько учебных лет школьные «друзья» могли лишь смачно плюнуть в лицо и посмеяться перед тем, как пожать мне руку в честь временного примирения. Я не уведомлял никого знакомого, когда начал часами зависать в компьютерных играх и редко выходить на улицу даже для того, чтобы посещать школу. Мне нравилась эта альтернативная реальность, когда у тебя есть тысячу жизней и автомат в руке, чтобы убивать недоброжелателей. Зачастую это были зомби, покушающиеся на живую плоть. Уж очень сильно они хотели вкусить свежего мяса и почувствовать хруст костей, наверное, это лучшее желание, которое я хотел разделить вместе с ними. Прошёл год после того, как я понял, что эта жизнь не по мне. Кому-нибудь знакомо чувство, когда ты вставал рано утром, слушая гробовую тишину, медленно плёлся к холодильнику, чтобы выпить холодного молока, а в голове всплывал странный вопрос: «Весь мир остановился?» Потому что да, сейчас всё кажется таким простым и славным, что хочется включить любимую музыку и танцевать, петь на весь мир о том, что ты свободен. Что тебе больше не нужно нести тяжеленный груз, смыкать зубы на ребре ладони, вдыхая запах крови из-за порвавшейся кожи. Весь мир сошёл с ума. Да так, что я уже не различаю где что вымышлено, а где реально. Мир, который я не воспринимаю как реальность. Этот вопрос можно скорректировать как: «Что могло произойти, чтобы я начал так думать?» Но на самом деле приходится ссылаться на мимолётное виденье, потому что думать о том, что всё изменилось, слишком противно. Потому что я настолько не привык к изменениям, особенно к положительным, что хочется всплеснуть руками, возмущённо крича: «Почему вы не могли прийти к этому раньше, чёрт вас подери, когда я так настрадался, что мне уже и этого не надо?» Но вопрос в другом. Я часто зависал, стоя посреди собственной кухни и несколько минут смотрел в стену, будто находил в этом что-то интересное, пока моё воображение приписывало возможные варианты изображения и развития ситуации. Я был напуган. Это чувство, будто то, что ты считал настоящим и искренне верил в это, покрылось слоем ледяной воды, утягивая за собой. Узнать то, что раньше доставляло удовольствие, казалось нереальным. Поверить в то, что мама — это родной человек, живущий в доме, а не тот, которого вовсе не существует — тоже. Или тот, кто бросил пить, идеальная замена. Может, если пропадать сутками на улице, то ничего не изменится? Ночь, например, не превратится в день. Усердно учиться и посещать школу было неимоверно сложно, потому что уже к тринадцати годам мозг, особенно глубокой ночью, усердно пытался убедить меня в том, что за прогулы не светит наказание. Казалось, за день у меня появлялось более тысячи вопросов, на которых я не знал ответов, а казалось, что в голове была такая пустота, что там можно было бы завернуться в одеяло и выспаться на миллионы нет вперёд. Запутавшись в собственных убеждениях, я погряз в мысли о том, что время замедлялось, а мир безбожно менялся под тот, в котором было комфортно и безопасно мне. Фантазия многократно развивалась, из-за чего унылая серость города медленно въедалась в мой разум и тело. Не улицы поглощали меня, а то, какую именно реальность я укреплял с каждым разом, выходя из дома. Предчувствие, что клеймо «Призрак» безболезненно выжигается на теле, не было ложью. Таким образом я проживал последние два года.

***

Мне было семнадцать, когда Гарри стал моим первым другом. У него добрый и забавный характер, и, чаще приходя к нему домой, чем к себе, я чувствовал себя по-настоящему нужным и счастливым. Гарри было тридцать, и пора-бы уже завести семью и жить себе в удовольствие, но этот бедняга кропотливо возился со мной так, будто я сокровище, которое нужно оберегать. Воспитанный собственными мыслями, я был потерян, но Гарри постепенно втирался в доверие, наставлял и безобидно ругал, если дело шло через край. Гарри несколько месяцев не пытался узнавать обо мне больше, чем достигали знания хорошего соседа, что я ему рассказывал, не пытался узнать о семье, но так как за границей Тэгу народу маловато, слухи здесь расходились подобно свежеиспечённой выпечке. Но Гарри будто не обращал на это внимания, доверяя больше мне, чем кому-либо. Он много рассказывал о том, что хочет побывать в других странах, о лошадях и вообще о том, что придёт в голову. И, на удивление, это был единственный человек, от которого я не уставал так, что хотелось проломить себе голову о плинтус, как бывало обычно со всеми людьми. Готовка была нашим любимым занятием, потому что тогда я был откровенен. И часто удавалось подколоть в том, что из ходячего угрюмого одеяла я превращался в забавного утёнка, которого хотелось тискать. Я не находил это логичным, потому что пижамный комплект, которую он будто бы специально показал, был слишком привлекателен: изображение жёлтой уточки с массивным ружьём в руке было симпатичным. И, выходя в этой потрёпанной чёрной кофте и штанах, я часто фыркал, глядя на то, как умиляется этот весельчак, загребая меня в свои медвежьи объятия. Эта дружба была похожа на ту, которую я заслуживал по его мнению. Гарри хотел, чтобы я не чувствовал себя одиноко.

***

Открывать дверь откровенно страшно. Сейчас может произойти всё что угодно, но главное, что я часто повторяю себе, заходя домой, это успевать реагировать. В список чувств часто входит настороженность. Кроме быстрой реакции за пределами собственного комфорта я практически ничего не хочу чувствовать. Всем людям свойственно вырастать — это правда жизни. Но знаете что я чувствую, когда меня яро обвиняют в том, что я не самостоятельный? Отвращение. Отвращение не к себе, потому что знаю, что я самостоятельный, просто жизнь свою намеренно упускаю, не учась и не делая ничего полезного, а отвращение к собственной матери. Она настолько забылась в собственном горе, что перестала воспринимать меня как сына, который может запросто постоять за себя. Я полагаюсь на жизненные знания, потому что улица дала мне понять, что раньше я был не готов к нормальной жизни, но сейчас я знаю, что улица умеет воспитывать. Она даёт понять, что только ты — хозяин собственной жизни, и именно тебе решать, подставлять ли задницу ради того, чтобы сесть в тюрьму за воровство. Уметь ли оказывать первую медицинскую помощь, начиная сразу с теории, и действуя сначала хаотично, паникуя, потому что чёртова рана на животе была сделана острым ножом и попала практически по рёбрам, а потом уже более рационально, наученный опытом. Позже я купил книги по медицине, подработав у Гарри, и уже даже не припомню, чтобы когда-то я так усердно занимался. Мама обвиняет, даже не зная, что на практике я знаю больше, чем она в теории. Да что там разглагольствовать, она даже не может без повышения голоса спросить о том, что я чувствовал после избиения школьного мудилы, какая была гниль там и полное отвращение самого себя. Она никогда не сможет. «Да я сейчас самостоятельнее в свои девятнадцать, чем ты в свои тридцать восемь!» — помню свои крики в конце ссоры. Как тогда надрывался голос в истеричном крике. Меня легко вывести на самом деле, если постараться. — «Ты многого обо мне не знаешь. И не делай меня виноватого, потому что я не собираюсь рассказывать свои проблемы той, кто не умеет держать язык за зубами.» — как я стискивал зубы, чтобы в эту же секунду не перегрызть ей шею. Я считаю что мать слишком разговорчива. Обсуждать мои проблемы с подругами и посторонними мужчинами ей вошло в привычку, и это так сильно раздражает. Когда я старался объяснить ей нормально, она говорила о том, что ей нужно выговориться, что не с кем обсуждать это, чтобы помочь мне. Но что ей советует те люди? То, что я слишком много преувеличиваю и вырос нормальным парнем. Что проблема заключается не в том, что с самого начала наша семья была конфликтной из-за недостатка понимания и любви, а в том, что я слишком много требую. И не то чтобы мама отбивалась. Ей слишком стыдно из-за того, что она вовремя не смогла воспитать меня, поэтому после нескольких минут криков из неё получался молчаливый партизан, который может лишь заливаться краской от возмущения. От того, что я всё-таки смог выпустить свою дерьмовую сторону наружу. И мне это нравится. «Сколько лет я пыталась внушить тебе то, что старания взрослых нужно ценить, но ты так ничего и не уяснил. Не разговаривай так со мной, понял?» — тогда я ощущал дикую неприязнь, потому что это несправедливо. Я не должен извиняться за то, что вместо слов любви я ворчу из-за того, что и в правду недоволен своей жизнью. «Ты не заслуживаешь большего. Не хочешь подумать над тем, что нужно сделать, чтобы заслужить внимание и уважение собственного сына?» — упрямо смотрел в упор, не отводя взгляда. В её — непреклонность, страх, и даже… стыд? Другие матери бы извинились и пообещали бы исправиться под дулом пистолета, потому что понимали бы, что если они не сделают несколько шагов вперёд, то потеряют дитя. Но ей, кажется, всё равно. Кажется, у мамы больше не было шансов, чтобы переубедить меня. В чём? Вопрос серьёзный. Но я пока сохраню тайну. Вслед я слышал тихое, но до жути обидное «Пошёл ты, оборванец.» Многие уже знают, что стереотип «Мальчики не плачут» это ложь. Ложь эта порой необоснованная и гадкая, что хочется набить лицо тем, кто утверждает это без объяснений, уверенные в своей правоте настолько, что другие аргументы против них они не принимают. Когда тем же вечером, забившись в один из углов ванной комнаты, я прижимался спиной к светлой мраморной плитке, странное чувство в груди, граничащее между отчаянием и гневом, никак не хотело покидать меня. Я чувствовал, что как никогда нуждался в поддержке, но вся дилемма была в том, что рядом никого не было. И не появится. Я так сильно отвергал то мерзкое чувство, когда хочется расплакаться и выбежать из дома, громко хлопнув дверью. Внезапное решение, насколько бы оно не казалось трусливым, почему-то не было хорошим. Я будто чувствовал, что за стеной ждёт нечто страшное, и верещало о том, что лучше остаться в этой комнатушке, где скоро едкая плесень до конца сожрёт трухлявые стены, а тускло горящая лампочка треснет от напряжения, с каким я сжимаю собственные холодные колени. Холод приносит ощущение спокойствия. Тогда я снова прикрываю глаза. Это кажется таким детским, правда? Пытаться убежать от проблем, которые буквально следуют по пятам, лишь заткнув уши. Упрямо представляю себя в тёмной пустынной комнате, где прохладно настолько, что это даже начинает нравиться. — Здесь до жути холодно. Я поднимаю голову. В уголках моих глаз скапливаются слёзы от тоски и грусти, которая насела на мои плечи. Иной раз кажется, что душа погрязла в мрачной густоте, а я барахтаюсь там, словно бабочка, застрявшая в туманной пелене. Представление о том, что эта ничтожная реальность не позволяет мне принять взвешенное решение бесит. Я хочу кричать. Пустым взглядом оглядываю бездонное пространство, слабо хмурясь, но продолжаю молчать. Утверждение кажется глупым. — Хотел бы я согреться. — Почему ты сдерживаешь себя? — нескромно спрашивает голос. — Если я не буду сдерживаться, то погублю самого себя. — Хочешь я покажу тебе место, где ты будешь свободен? Эта свобода будет приносить облегчение. Это место будет только твоим и ничьим больше. Ты сможешь не только яснее чувствовать, но и уберечь себя от всех невзгод. Я покажу тебе то, что будет казаться реальным, Юнги. Странный голос мил. Он проникает глубоко, прямо в недра души, и кажется, что эта та самая поддержка, о которой я совсем недавно мечтал. Она не такая как у всех, но это и не должно расстраивать, потому что лишь у немногих есть желание, когда хочется бесследно испариться и оказаться там, где будет спокойно. Я уже представлял это место множество раз, но практически каждый раз оно возвращалось в одно изображение. Оно собиралось в разные моменты моей жизни, но каждый раз, когда моё ментальное тело проникало туда, я моментально чувствовал себя в безопасности, рядом с кем-то особенным. Так может этот особенный именно тот, кто предстал голосом в моей голове? Именно тот друг, о котором я мечтал по ночам. Тот единственный, кто поймёт меня и никогда не осудит. Кто будет охранять от самого себя, вразумлять, останавливать или заставлять двигаться, когда так тяжело. Или помогать убегать, крепко держа за руку. — У тебя есть внешний облик? — задаю вопрос, не надеясь получить ответа. — Есть, как и у всех людей. Ты не помнишь меня? — я хмурюсь, слабо вздёргивая бровь, не понимая о чём идёт речь. — Твои предположения верны, Юнги. Я — голос в твоей голове. Я — твои мысли. Я — это ты, — не знаю насколько я поехавший головой, но почему-то это кажется вполне нормальным явлением. Но вопрос не в том, нормально ли это, а в том, может ли этот голос быть одушевлённым. Он, немного погодя, снова спрашивает, будто давая мне немного времени на рассуждения. — Так ты согласен? — не то чтобы я был против. — Но сначала ты должен кое-что сделать, чтобы пробыть там намного дольше, чем ты ожидаешь. Я знаю твою натуру, ты не любишь трепаться по пустякам. Я даю тебе обещание в том, что тебя там никто не тронет. Прикрываю глаза снова, тихо вздыхая. Догадываюсь, что цена такого заманчивого предложения огромна. Цена, которая будет стоить жизни. Но никто не говорил, что жизнь для меня была чем-то роскошным. Я всегда пренебрегал её условиями, делая так, как захочется, и неважно было, чем это обернётся. И здесь, прямо в этот миг, я понял, по какому именно пути придётся идти. Незнакомец смиренно ждёт, притихнув, зная как дорога для меня тишина. — Я согласен на любые условия. Добро пожаловать в мою жизнь. Имя, данное мне при рождении — Мин Юнги, и мне оно по-настоящему нравилось. Когда я достиг возраста девятнадцати лет, то понял, что жизнь и смерть — это абсолютно разные, но чертовски похожие течения времени. С ними можно играться, аккуратно ступая по кончику острого лезвия, а можно бежать, рисковать, и кричать от наслаждения. Некоторые, задумавшись, остаются где-то по середине. Но я всегда знал, что вокруг лезвия обитают люди. Люди — это добро, зло, отчаяние, слава, уныние и все существующие чувства. В одном человеке этих чувств так много, что несколько из них не выдерживают нагрузки на подсознание и взрываются, совершая самоубийство. Рано или поздно наступит темнота. И не то чтобы я её боялся. Скорее любовно дружил с ней, крепко ходя за ручку в надежде никогда не отпускать. И это темнота поджидает их там, прямо под лезвием, которое балансирует в воздухе, готовое вот-вот сорваться и перевернуться. Тот, кто удержит равновесие — молодец. А тот, кто не удержится — тоже молодец. Потому что только им решать, намеренно ли ты падаешь или нет. Не было ни единого лучика света, но тихое эхо, звенящее в ушах, и в правду успокаивало, потому что все, кто появлялся здесь, в последний миг жаждали услышать полюбившуюся тишину. Совсем недавно я сидел, свесив ноги и мирно покачивая ими в воздухе, словно ожидая, придёт ли кто-нибудь на помощь или нет, заметит ли кто-нибудь моё исчезновение, потому что кричать я не собирался. Всю жизнь я кричал, вопил о помощи и одновременно отталкивал, что всем стало наплевать на то, что я запутался, и просто-напросто не знал, чего именно желаю. Поэтому никто так и не пришёл. И сейчас мне не нужна была помощь. Всё произошло так внезапно, что я не успел заметить. Улыбка проскользнула на бледном лице, пока тело, сорвавшись, летело в чёрную бездну. И я был счастлив. Был счастлив там, где процветает частичка Мрачного мира.

***

Когда-нибудь я увижу то, как мир будет окрашиваться в цвета синего и красного, которые будут граничить с фиолетовым, таким мягким и насыщенным. Пурпурный закат — так называется это явление, которое соединится в единое с моей Вселенной. Она поглотит, призывно протягивая руку, а я, счастливый сложившимися обстоятельствами, улыбнусь, протягивая ослабевшую руку в ответ. И тогда не будет существовать меня. Раньше меня беспокоило то, что эта приевшаяся мысль не давала покоя уже много времени, круглосуточно вращаясь в голове, пока я пытался собраться и начать делать что-то полезное для самого себя. Она была моим отдаляющимся голосом. Но сейчас, когда я оказался здесь, она приятным предвкушением расползается по телу, вызывая рой мурашек. В самом начале он был моим голосом. Немного времени прошло с тех пор, как я впервые услышал его. Тогда я постепенно привыкал, что формирующиеся мысли были не только мои, но и его. Было странно осознавать, что мы делим это на двоих. Его существо, принципы и взгляды состояли из моих убеждений. Сначала это было непривычно и даже ответственно: «Неужели это я создал его? Теперь его судьба зависела только от меня?» — постоянно вертелось в голове. И именно сейчас я увидел его. Я так отчаянно желал видеть его в своём сознании, но здравым умом понимал, что это невозможно, потому что его не существовало. Но теперь всё изменилось. Теперь он был. Этот парень. И в данный момент я вижу его на крыше далёкого здания, к которому приближался. Надежда в том, что он разделит со мной одиночество, рождало несвойственное счастье, ведь раньше я лишь одному-единственному человеку позволял увидеть мой внутренний мир. Было несколько ситуаций, когда я пытался это сделать, но всё время напряжение и ненормальное расслабление устраивают в моём теле постоянную борьбу. Куда я попал? Понятия не имею. Я вам не собираюсь врать. Эти улицы напоминают город, который решили разом покинуть люди. Я восхищённо вздыхаю, крепко обнимая себя руками. Эта привычка выработалась с детства: когда одиноко, непривычно — оплетать себя руками, чтобы почувствовать собственную кожу, согреться и успокоиться; когда злость хочет выплеснуться — сжимать кулаки и челюсти до больных покалываний, лишь бы сдержать себя и не разрушить всё, что только возможно, а когда есть возможность уйти — разворачиваюсь и ухожу. Счастья я испытывал мало, но когда такое удаётся почувствовать — улыбаюсь и смеюсь, если остаюсь один. А если нет, то на миг позволяю увидеть свою улыбку. Наверное, кому-то это покажется знакомым — постоянно себя сдерживать. Порой я забываю как проявлять эмоции, и это кажется таким странным. Устремляя взгляд в небо, можно увидеть обширную Вселенную. Так выглядит Бесконечность. Одновременно с этим мерещится пурпурный закат, о котором я грезил. Это ситуация слегка пугает. Где-то я читал про синдром навязчивых грёз. Воображение слишком сильно работает последние несколько лет. От правдивости предположения, немедленно возникающего в голове, хочется громко, гортанно смеяться. Я выпускаю нервный смешок. Окружающая галактика, сквозь которую пролегает млечный путь, слишком прекрасна: миллиарды звёзд поразительно сверкают, частички скоплений выстраиваются в единое пространство. Но распределены неравномерно: повернув голову в одну сторону, можно увидеть целую группу звёзд, а повернув в другую — тёмное пространство, пустота, на которой невольно задерживается взгляд. Но они все остаются далёкими, неотъемлемыми частями Вселенной. Млечный путь виден невооружённым глазом — совсем-совсем близко, так, что можно руку протянуть. Лёгкий ветер проходится по гусиной коже, но я приглядываюсь: звёзды двигаются беспорядочно, а гул, от которого слегка закладывает уши, слышен отдалённо. Ветер дует слегка, но собственное зрение не подводит — они беспорядочно двигаются, а шум слышен отдалённо. В некоторых участках эти звёзды скапливаются. В других — бывают неяркими, встречающимися поодиночке. Света, подобно дневному солнцу, не требуется — космические оттенки видны ярко. Прищурившись, вижу горизонт — неестественный бледно-жёлтый, от которого начинает рябить глаза. Он кажется отчуждённым, не вписавшимся в атмосферу. Прям как я. Но доверено повиновавшись чувству, что это правильно, что ещё не всё потеряно, делаю шаг за шагом, оглядывая знакомые окрестности. Жилые дома в городе поистине красивые, будто величайший архитектор вкладывал в разработку проектирования и дизайна всю душу: фасад бывает выкрашен в нежный кремовый цвет, красиво гармонирующий с оранжевым и тёмно-серым, бетон не обваливается, а конструкция прочная. Бывают и простые светло-серые бетонные здания, но я не отрицаю, что они не смотрятся с местностью города. Ближе к территории, где проживаю я, дома обшарпанные, практически развалившиеся, временем потрёпанные. Внутри городских домов наверняка не так мерзко находиться, чем у нас, наоборот, хоть живи прямо в коридоре. Домов немного, но практически все многоэтажные: так выглядит место, когда приближаешься к центру города. Знакомая пекарня, в которую любил ходить с папой, дом, полный странных людей и подростков. Тех, кто любит заниматься по ночам и вечерам, зазубривая материал, и тех, кто практически не ходит в школу. Тех, кого недавно уволили с работы, но улыбка никогда не покидает заплаканное лицо. Тех, у кого есть домашний любимец. Виднеется ларёк, где продавали вкуснейшее ванильное мороженое, а там и растущий кустарник, обделённый вниманием занятых насекомых. Затасканный фонарный столб, который больше никогда не включится. Поразительно, но в нескольких местах, когда проходят люди, они автоматически включаются, будто в них встроен датчик, выслеживающий человеческие движения. Смотрю на пустынную дорогу, которая разветвляется на множественные улицы, и улыбаюсь. Даже если и следовало потеряться там, где я бываю очень редко, то это будет нестрашно. Потому что именно так выглядит свобода. Когда, засунув руки в карманы брюк, я неспешно иду, вдыхая прохладный воздух. Интересно, будет ли возможность увидеть хоть одну собаку? А человека? Я точно знаю, что двое здесь точно будут. — Ты так и собираешься здесь стоять? — доносится вялый недовольный голос. Мои губы изгибаются в короткой улыбке. — А ты хочешь, чтобы я подошёл? — лукавлю, пытаясь понять намерения. — Я ждал тебя, — звучит как требовательный, но ненавязчивый призыв к действию. «Я тоже ждал тебя в надежде увидеть и почувствовать.» — хотелось сказать, но я упорно молчу. Не знаю сколько времени прошло с тех пор, пока восторг с обыденной местности, погружённой в замедленное время, уйдет и сменится на долгожданное спокойствие. Но я успел подумать, что неплохой выбор-то сделал, решив избавиться от самого себя в ненавистном мире. На самом деле здесь и в правду мило. Крыша, на которой я стою, прочная, а «маленький домик» — выход сюда, выглядит точно также, как дома. Отрываюсь от долгого разглядывания труб соседнего многоэтажного здания, и отхожу от стены, на которую облокачивался всё это время. Парень, к которому я так рвался, сидит спиной, и даже не чувствует возможной угрозы: даже то, что он знает, что у меня при наличии складной нож, без которого я никогда не выходил из дома. Его белоснежную кофту подхватывает лёгкий ветер, но тело так и не содрогается — кожа давно привыкла к холоду. Я бесшумно подкрадываюсь. — Даже не боишься, что я могу ранить тебя? — с задором спрашиваю, и, упираясь одной рукой в бетонный пол, легко присаживаюсь рядом, бесстрашно свисая ноги с крыши. Чувствуется неимоверная лёгкость, от которой так хочется подорваться и взлететь. Грёбанное чувство, похожее на счастье и беззаботность. — Не боюсь, — парень оборачивается, сверкая глазами. Его лицо расслабленно, как и тело: не то чтобы он был рад, но ему ни к чему чувство горести сейчас, когда всё более-менее идёт хорошо. Но предчувствие, что скоро всё изменится никак не даёт покоя. — Тем более, я не смогу умереть. Я просто призрак. — Как и я сейчас, — это не кажется обидным. Всё правда хорошо. Молчание между нами всегда было бесценным. Он не требовал никаких слов, никогда. Он всегда делал так, чтобы мне было комфортно. Многие любят говорить, что создали собственный мир. Неважно, выдуманный он или полностью реальный, но главное, чтобы им было там комфортно. Именно так и создан этот мир. — Знаешь… я не раз представлял это место другим. Оно могло быть пустынным, холодным, мрачным, — я прикрываю глаза, на секунду задерживая дыхание. — безжизненным. Там, где от холода сводит конечности так, что не можешь пошевелиться и сделать вздоха, а сердце забивается в страхе, пока твоя, другая сторона пытается придумать выход отсюда. Не та, которая хочет остаться и питаться страхами, а та, которая пытается спасти остатки тебя. — Тогда почему ты не создал такое место? Как там, где я тебя встретил в первый раз. Или там, где вместо мира — темнота и лезвие, по которому ходят люди. — Там мне не было страшно, — пожимаю плечами. — Каким бы безжизненным, апатичным и грубым я себя не чувствовал, когда хотелось остаться одному, мне всё же нужно что-то, чтобы чувствовать себя человеком. Будь это дома, улицы, или собственный диван с компьютером. Я бы с радостью остался в кромешной пустоте, но думаю, она бы сожрала меня быстрее, чем мысли. — Я бы помог тебе разобраться. — Я бы не стал слушать. Имя этого парня я придумал давно. Его зовут Пак Чимин. Выглядит он как обычный ученик университета, который светится при мысли о том, чтобы пообщаться с кем-то единственным и неповторимым, но за спиной имеющий проблемы с адаптацией в обществе. Как тот, кто не полагается на общественное мнение. У Чимина худая спина, плечи, ключицы, и даже из-под тонкой кофты выглядывают позвонки и точёная талия. Ноги и руки кажутся слабыми. Этот парень бледен, словно не выбирался на улицу несколько лет. На первый взгляд кажется, что он нуждается в защите, но никто не знает, что защита не нужна — этот парень сам будет тем, кто может обидеть и ударить. Все эти выводы можно сказать и про меня. Только проблема в том, что у Чимина нежно-розовый цвет волос, словно он совсем недавно был олицетворением сахарной ваты, а у меня угольно-чёрные, обычные волосы среднестатистического ничем не выделяющегося гражданина. Ещё одна: я бесконечный пессимист и не стараюсь быть оптимистом, а этот тоже хоть и пессимист, но старается поддерживать и оберегать меня. Притворяется оптимистом. И у него это получается. — Там были люди? — спрашивает Чимин после недолгого молчания. — Там были души. Ни одного живого человека, лишь души, злобные, рычащие. Готовые тебя сожрать и поглотить целиком. Ты хотел бы быть съеденным, а? — Считай что я уже давно съеден. Тобой. — Справедливо, — не пытаюсь отрицать. — Но у меня был выбор — сбежать или остаться. — Но ты не смог выбрать ни одну сторону, — догадывается Чимин, любопытно склонив голову вбок. — Верно. Мне потребовалось немало времени, чтобы убедить себя в том, что там, где я должен находиться, должно быть безопасно. Это не там, где нужно бегать, чтобы тебя оставили в покое, это там, где можно сесть и не задумываться о грядущем будущем. Я всегда знал, что снаружи ожидает мир, полный разочарований, конфликтов, неправильных убеждений, предательства и прочего дерьма. Но что будет внутри? То, где ты можешь не беспокоиться о моральном истощении и вечной апатии из-за навевающих чувств. — Ты всегда был в апатии, Юнги. Сколько я себя помню, ты не пытался выбраться из такого состояния. Тогда в чём же различие? — я хмурюсь, недопонимая, а парень, коротко вздохнув, терпеливо поясняет: — В любом случае ты бы выбрал то, к чему у тебя тянется душа. Подсознательно, будто на уровне самозащиты, — я качаю головой, подтверждая слова. — Сегодня это может быть эта Вселенная, полная красок, а завтра — Мрачный мир, из которого даже нет выхода. Ты не выйдешь оттуда живым. — Я и не вышел, — ломано улыбаюсь. Глаза сужаются, пальцы стискивают край крыши, а на душе всё ещё грусть. Поганая, не растворяющаяся. — Но если так по сути, то везде должны быть выходы. В любом мире. Наверное, будь у меня в силы создать Ад, то я бы создал, но горение там и поедание собственных мозгов было бы не так приятно, как казалось мне при первой мысли. — Ты бы из ума выжил. — Поэтому я выбрал меньшее из двух зол. Это казалось правильным. — Правильным то, что лучше разъедать голову мыслями здесь, чем там? — Чимин хмыкнул, скептически приподняв бровь. Я согласно киваю.

***

Знаете что особенного в круглосуточных супермаркетах? То, что ночные смены изматывают настолько, что не приходится видеть лживых улыбок и сладостного «Приятного вечера», когда эти слова никому не сдались. Когда ты не направляешься в пекарню, мясные и овощные отделы, а, только войдя, целенаправленно движешься к холодильнику с разными видами мороженого, стеллажу со сладкими товарами, и стеллажу с энергетиками. Мне его, как частому покупателю, продают без паспорта — вот она, настоящая гордость за то, что у милой девушки-продавца хорошая память на лица. В ночное время покупателей особенно мало, что позволяет мне не торопиться на выход оттуда и немного поболтать с ней на кассе. Её зовут Лиа, и, насколько мне не изменяет память, эта девушка бывает грозной. — И зачем мы только сходили туда? — морщится Чимин, поглядывая на мою довольную рожицу, облизывающуюся от прилипающих на лицо крошек шоколада и нуги. — Потому что я захотел батончик, — переживав, я, прищурившись, смотрю на разрез батончика в моей руке с оставшимися кривыми следами от зубов. — Это мой любимый, между прочим. Нуга, шоколад, карамель, и арахис. Что может быть прекраснее? — Возможно то, что, когда я заставлял тебя поесть, ты отказывался, потому что желание скорчиться и выблевать собственные кишки было превыше всего? — с ехидной ухмылкой предполагает парень, и смотрит на то, как я хмурюсь, хмыкая. — И то было дело. Но вид тогда отвратительный. Надеюсь ты не смотрел. — Не угадал. — Ты мерзкий, знал об этом? — Зато практически никогда не вру. Наставляю тебя на верный путь. — Будешь моим проповедником, — усмехаюсь. — Ты неверующий, Юнги. — Да всё равно вообще. — Мне кажется подозрительным то, что даже здесь ты обеспечил себе волю в действиях, — я упрямо смотрю на Чимина, мол, ты дурак вообще? А как иначе? — Ты не любишь выходить за пределы комфорта. А за этими границами нет слова «супермаркет» и «улица». Ты же не можешь измениться так быстро, — он с недопонимаем оглядывает меня. — Я давно изменился, просто ты не привык к этому, вот и отрицаешь всё это время, — беззаботно проговариваю. — В центре Тэгу полно ярких вывесок и хороших мест. Они и были построены для тех, кто с удовольствием будет прогуливаться по улицам и забредёт в одно из зданий, ещё и не пожалеет. Это завлечение явно не для серых мышей, для которых собственная безопасность и нелюдимость была важнее, чем сыр на мышеловке. Наша семья похожа на стаю этих мышей. Только кто-то свалил, а кто-то остался подыхать здесь. — Ты один из тех, кто пытался выжить. А пытаться выжить и пустить всё на самотёк — это две разные вещи, — пытается подбодрить Чимин, и я правда благодарен, что он сказал это. Я опускаю голову, поджимая губы. Ведь я не пытался выжить. Я не пытался выжить, как отец, который свалил отсюда, а пустил всё на самотёк, отчего становился похожим на мать. На мать, которая спилась от горя, не в силах что-то исправить. Тоска, медленно заполняющая сердце, становится более невыносимой чем раньше. — Прости меня, Чимин, — шепчу как можно тише, пальцами стискивая край крыши. Парень прослеживает внимательным взглядом, пытается заглянуть под мою смоляную чёлку, загородившую взгляд, но я опускаю голову всё ниже, мечтая слиться с крышей над супермаркетом. — Я сдался. Я больше не пытался выжить, как раньше. — Не страшно, — успокаивающим голосом друг, улыбнувшись. — Я знаю причины этого, Юнги. Не нужно винить себя. — Я виноват. Только я виноват, что родился конченным эгоистом, который беспокоится только о себе. Я совершил самоубийство, зная, что меня никто не будет искать, зная, что Тэхён — единственный, кому не будет наплевать. Кто будет приходить ко мне на чёртову могилу и винить себя в произошедшем. Что не углядел, что не заметил, что не подошёл и не спросил почему я перестал разговаривать совсем. Я ни слова не говорил, понимаешь? А потом вовсе исчез из техникума. Он будет винить себя во всём. А мама? Мама умрёт от голода, она не будет в силах заработать денег даже на соджу. Она и не заметит, что меня больше нет, — шепчу, словно мантру, не заботясь о том, что голос прерывается на судорожные вздохи. Я не плачу. Просто давно уже сгнил заживо. — Тэхён придёт к ней, Юнги. Он не бросит её, — Чимин на ощупь находит мою руку, и за запястье притягивает её к себе, пальцами перебираясь на ладонь и несильно сжимая её. — Тэхён не бросит тебя одного даже после смерти. Ты бросил всех не из-за того, что был эгоистом, а из-за того, что пытался справиться одному. Никто не знал, что ты не выдержишь. Даже я. Я тоже не знал, что ночью ты сделаешь это, хоть и постоянно находился рядом. Нет гарантии что у тебя будут нескончаемые силы. Ты ведь столько держался, столько терпел и колотил себя за грудь, чтобы очнуться и не позволить себе умереть. Но всё в порядке, понимаешь? — Чимин отпускает руку, как можно нежнее протягивая обе руки к моему лицу и обхватывая его. Он смотрит на то, как прежний я умираю. Как глаза окончательно тускнеют, а от прежнего задора нет и следа. Одна лишь тоска. — Здесь ты в безопасности. — Не от самого себя, — шёпотом добавляю, прикрывая глаза. Смотреть на него сил никаких нет. — От самого себя, Юнги. Ты сможешь, хорошо? — Смогу что? Перетерпеть? — Перетерпеть, — подтверждает Чимин, а я тихо вздыхаю, отворачиваясь от рук. — Перетерплю, — и откидываюсь на бетон, не обращая внимания на боль в спине от столкновения. «А я буду рядом с тобой.»

***

— Однажды я нашёл похожий супермаркет. Но отличие было в том, что он был заполнен людьми. Целая толпа! Это был один из неудачных дней, когда, вместо того чтобы пойти кататься, как обычно, я поехал домой, чтобы закрыться в своей комнате и перестать трястись от раздражения. Тогда я подумал: «Неужели людям приспичило закупиться здесь, а не где-то в другом месте? Почему именно эта глушь?» Знаешь, это нечто похожее на то, будто пустой автобус резко начал заполняться людьми. И тогда случается самое страшное: все начинают возмущаться, что мешают друг другу. Все трутся друг от друга частями тела, и это просто отвратительно. Через некоторое время я пришёл в тот магазин снова. Тогда было… часа четыре утра? Я покупал колу и мятные леденцы, и так получилось, что Лиа клевала носом. Я начал задумываться о том, что она ночевала на работе. Я разбудил её. Ты даже не представляешь, как смешно она выглядела, когда пыталась отказаться от моего приглашения провести её до дома. Она краснела и заикалась, будто я предложил что-то интимное и сокровенное, и тогда я подумал, почему у неё нет парня. Будь я её другом, я ценил бы и оберегал её, потому что такие как она просто так на дороге не валяются. Именно это я говорил, лёжа на той крыше, когда Чимин решил прилечь рядом. Тогда ощущение крепкого плеча, до жути тёплого и мягкого, приносило такое спокойствие, что все переживания на счёт смерти отодвинулись на второй план. Больше не было таких волнений, потому что то, что уже сделано, не в силах исправить. И я смирился с этим. — Будешь? — я протягиваю ему маленькую зелёную конфетку в прозрачной обёртке, слегка улыбаясь. — У меня осталось несколько штук. Жаль это был последний раз, когда я покупал их, будь живым. — Зато сейчас они бесплатные, — с юморком проговаривает Чимин, принимая сладость. — Закупимся потом ещё такими. — Я рад что мне удалось увидеть тебя, Чимин, — неожиданно заявляю, с тоской глядя на друга. — Ты был моим голосом на протяжении всей жизни. Наставлял, когда я пытался убежать из школы лишь потому, что меня раздражает шум голосов. Удерживал, когда я в очередной раз пытался наглотаться таблеток и умереть, — «В этот раз мне не удалось тебя удержать.» — Любил и успокаивал, когда я зарывался головой в подушку, чтобы не слышать криков родителей. Ты был моим путеводителем с самого начала и формировал меня год от года, чтобы я вырос. И знаешь… я вырос. Только не телом, а душой. Не думаю, что ты был против тогда, когда я взял в руки слишком много баночек и блистеров с таблетками. — Я бы не отпустил тебя так просто. Мы должны были пройти это время вместе. — Кажется, мы стали зависимы друг от друга. Зависимы от мыслей друг о друге.

***

Я ношу странную одежду: безразмерную футболку, одетую поверх кофты, мешковатые штаны (тогда я представлю себя талантливым парнем, искусно танцующим брейк-данс), комбинезон, одетый поверх яркой кофты с мультяшным принтом. Часто добавляю цепи, которые звенят при каждом движении, портфели в виде плюшевого медведя, шипы, прицепленные то на воротник, то на чокер. Я выгляжу как сумасшедший ребёнок, выбравшийся из психушки. Мою комнату можно охарактеризовать как комнату среднестатистического взбалмошного подростка. Разве что на стенах помешены плакаты со скелетами, могилами, современными и не очень рок группами. На полу постоянно разбросан хлам, начиная от бумажек после неудачного написания душевного стиха, когда приспичит стать поэтом. Убирать это ни времени, ни желания если честно нет. Кажется, компьютер работает круглосуточно, особенно в дневное время, исключая время, когда прихожу заваливаться спать после ночных похождений по дорогам. Зато мешки на глазах становятся не только больше, но и чернее, потому что бессонница — подруга, которая приходит каждую ночь, прямо по расписанию. Я становлюсь похож на моего друга: бледный, иногда дёрганный, и болезненно худой. А друг этот, запылившись и позвякивая голыми костями, стоит около массивного шкафа, дожидаясь того, пока я, бухущий в хлам или с паршивым настроением, что аж удавиться хочется, рассказываю о том, как плохо, хоть грудную клетку выворачивай наружу. Это скелет. А я страдаю. Но больше это похоже на пассивное страдание, когда закапываешься глубоко внутри себя, делаешь эту яму ещё глубже, пока не достанешь до дна. Дна этого, к слову, не существует, пока не найдёшь вечный покой в Мрачном мире. Иногда я бываю активен — катаюсь на любимом скейте (вся его поверхность обклеена наклейками, потому что выглядит это эстетично и прекрасно), слушая любимый рок, а потом бегу, задыхаясь от ненависти и боли, чтобы позже разодрать кулаки в кровь. И прятать не приходится — матери дело нет никакого до моей жизни. Скелет, о котором я говорил, на самом деле отличный друг. Он может выслушать и молчаливо поддержать. Жаль, совета не даст. Но я и не просил никогда, честно. Я не раз задумывался о том, что пора бы купить ещё одного. Только я не знаю, скелет это человеческий или нет. Он не такой тяжёлый, как кажется, я проверял, когда делал уборку и временно перетаскивал его, усаживая на развороченную кровать. Пахнет он, кстати, не жареной курицей, как некоторые думают (если думают, чем вообще могут пахнуть кости), а притуплённой тухлятиной. Наверное, запах скоро выветрится. Первое время после покупки мне было страшно спать с таким воображением-то, но вскоре свыкнулся, потому что, как-никак, скелет мёртв. Зато его можно раскрасить пастелью, акварелью, или чем там дети рисуют. Получится весьма позитивно. На внешней стороне протёртой деревянной двери, ведущей в мою комнату, чёрной болоньевой краской начиркано «Welcome to hell, lord.», что переводится как «Добро пожаловать в ад, господин.» Писалось это будучи в приподнятом настроении, отличным от паршивого, но следующим же вечером добавилось размашистым «You are all liars and fucking brutes! If you resist — plunge into your shit. At least you will keep the honor.» — «Вы все лжецы и гребаные скоты! Если сопротивляетесь — окунитесь в свое дерьмо. По крайней мере, вы сохраните честь.» Если не вдаваться в подробности и смысл высказывания — то получилось довольно неплохо, и это не отпугивает того, кто хочет зайти сюда. И не должно. Просто… это правда? Правда, которая ясна не каждому. Ну или бред, который даже прочитать невозможно. Мне всё равно. Есть у нас кошка, Кит, у неё красивый чёрный окрас и добрые голубые глаза, отблеском преследующие меня по пятам. Иной раз кажется, что именно она контактирует со мной лучше всех остальных людей. Как и я с ней. Даже со скелетным другом сдружилась. И иногда кажется, что Кит поджидает меня за углом здания или деревом, когда я довольно долго засиживаюсь на крыше. Я также любил сидеть на кухне, около мирно гудящего холодильника, пока ночная тьма заливала собой всё пространство, а я безобразным почерком конспектировал домашнее задание, чтобы не отставать от других в учёбе. Хотя, мне и на это было относительно всё равно. Раньше, в старшей школе, я появлялся редко и не стремился нестись туда на всех порах. Более того, желания стремиться к хорошей учёбе не было. Привыкание и подавление агрессии, которые вырабатываются со временем, я давно привык называть это выживанием, потому что школа — это явно не то место, где следует разбрасываться эмоциями. Эмоции там можно сравнивать со слабым местом, за которое тебя либо могут избить, либо посчитают низшим слоем человечества. Неважно что это — смех, радость, злость, апатия — это не воспринимается и никогда не воспримется нормально. Я люблю ставить музыку на всю громкость. Заходя в комнату и как обычно заперев её на замок, я скидывал портфель и включал компьютер. Когда комнату заполнял голос певцов, я прикрывал глаза от наслаждения, и вслушивался в кричащий голос, звучащий в колонках. Спускался обратно на кухню, доставал корм для Кит и лёгкое пиво для себя, от которого хорошенько проблеваться хотелось, коим был заполнен несколько полок в холодильнике, и пачку сока, которого также гора. Я любил сок, поэтому часто брал его. Матери часто не было дома, поэтому мне было откровенно наплевать, кто что подумает, если решит внезапно навестить меня. Поэтому никаких проблем нет. Соседи, которых было мало в этой глуши, давно свыклись с таким поведением, которое они назвали бы ужасным. — Ты слушаешь рок и играешь на гитаре, тебе не кажется это странным? — позже спрашивает Чимин, призадумавшись. — И даже можешь делать это одновременно. — Я дружу с человеком, которого фактически не существует, и веду с ним душевные разговоры. Тебе это не кажется странным? — хитро улыбнувшись, я поворачиваю голову к нему, с весельем в глазах осматривая его. — Нет, — невесело хмыкает он. — Тогда есть ещё вопросы? — Не капризничай, умник.

***

Наверное, всем кажется, что я нытик, который хочет жалости. Но нет. Жалость, особенно к себе, я терпеть не могу. На самом деле я добрый и жизнерадостный, люблю гулять сутками напролёт, пропадать там, куда поведёт душа, люблю ласку и животных, вдыхать свежий ночной воздух (тогда кажется, что ты всё ещё способен жить и чувствовать), особенно после дождя. Раньше, когда я был младше, любил рисовать нелепые рисунки и рожицы везде где ни попадя. Любил улыбаться миру, глядя свысока, и сидя на крыше заброшенной многоэтажки, любил прикосновения к холодным коленям, пускай даже к собственным. И был бы рад, если был бы родной человек, который бы ответил мне взаимной симпатией, и прикосновение к его телу дарили бы неописуемые ощущения, особенно трепет сердца. Мне нравятся многие вещи. Но эта чертовская усталость пронизывает тело и разум, порой, из горла вырывается вой от одиночества и одновременно смех, ну, уморительно же, да? Быть постоянно в ловушке из собственных убеждений. Я хочу себе друга, хочу себе кого-то реального, но я же не виноват, что людей этих ненавижу до ломоты в костях, поэтому неосознанно (или всё же осознанно?) ищу любые пути отступления, чтобы не контактировать с ними? Виноват, если так задуматься. Потому что это ненормально. Я любил себя. Я никогда не хотел быть избитым и давать себя в обиду. Я хотел хорошую жизнь, правда хотел. Но моя эгоистичная сторона победила. Я предал даже самого себя.

***

Помните человека по имени Гарри? У него есть свой строительный бизнес, и он принял меня на работу. Счастье тогда переполняло все границы. Строительство домов, бань, уличных туалетов, выполнение мелких ремонтных работ, бытовых услуг и работ на час — я работал, не покладая рук, и был помощником тех, кого нанимал Гарри. Они платили немного, но этого хватало. Не смотря на внутренние препирательства, я добросовестно оставлял на домашней полке половину суммы. Я старался быть полезным обществу и своему окружению. Правда старался. Собирал волосы в неуклюжий пучок, который в конце дня всё равно разваливался, одевал рабочую одежду, часто поношенную и большую, чтобы не жалко было выбросить или использовать повторно, и, не смотря на грязь, опилки, мелкие порезы на руках и прочие неполадки в процессе работы, терпеливо отрабатывал. Заваливался спать давно за полночь — уставший, голодный, потому что есть тогда совсем не хотелось, но вымытый и счастливый, потому что тогда бессонница и навязчивые мысли не посещали меня.

***

Когда мама успела подрабатывать я понятия не имею, но деньги, хоть и не всегда, были припрятаны в книгах, на полках, за стиральной машиной и прочим бытовым хламом. Горестно усмехнувшись, этот способ прятанья можно было бы назвать креативным. И я зачастую тратил их на общие бытовые нужды: еду, гардероб, порошок, то, что используется дома. Наш дом постоянно находился в полумраке, потому что так было спокойнее, потому что солнце не раздражало своим светом, и лишь в рассвет, закат, и тогда, когда мне надоест мусор и приспичит навести очередную генеральную уборку, чтобы не затаптывать горы мусора, в доме становилось светло. Так, будто в него вдохнули новую жизнь после того, как бросили. Но со светом приходит и осознание: дом действительно новый, года три-то от переезда прошло, но от частых погромов там начали появляться трещины, мусор, даже некоторую мебель пришлось выбросить.

***

Рассекаю ночной воздух, подобно свободному ветру, что мчится рядом, заигрывая с волосами и кожей, которая моментально покрывается мурашками. На лице счастливая улыбка, слезящиеся грустные глаза, а за спиной отдаляющаяся дорога. Улица сопровождает меня тишиной, и я снимаю наушники, прикрывая глаза, пока в них продолжает играть полюбившийся рок. Доска катится быстро, и ритм сердца точно такой же. А в голове осознание: ты больше не увидишь этот кошмар. Я часто задумывался над тем, что всю жизнь бегал от самого себя, но только сейчас понял, что этим поступком я приму себя, как настоящего. Как того, кто будет свободен навечно.

***

— Спи моя радость усни, в морге погасли огни, трупы на полках лежат, мухи над ними жужжат, — пауза. — Я напевал это раньше, когда было грустно. Думаю, это отличные слова чтобы пожелать спокойной ночи мертвецу. Только средь тишины это звучит не так, чтобы выпасть из реальности, а так, будто я нахожусь в морге, а труп человека скоро внезапно оживёт и поднимется. — Мне кажется этот мертвец тебе за это «сладких снов» не скажет, — усмехается Чимин, косо взглянув на меня. — У меня холодок от этих слов пробежался. Жуть жуткая. От кого ты таких страшилок понахватался? — Один незнакомый мужик говорил, что если его знакомый долг не отдаст, то он ему вилку в глаз воткнёт и песенку споёт, — беззаботно пожимаю плечами. — Ничего особенного.

***

— Я растворялся в собственном отчаянии и жалости. Я погряз там, утягиваемый на дно. Единственное что оставалось в моих силах — это закрываться в себе, закапывать чувства всё глубже и глубже, пока от единого здорового человека не останется лишь безэмоциональная оболочка, улыбающаяся лишь в одиночестве и в крайних случаях, — тихо говорю я в один из дней после смерти, когда мы с Чимином прогуливались по окрестностям и решили сделать перерыв, присев на одну из лавочек в парке. — Не знаю давал ли поводов понять, что со мной не всё в порядке, но скрывать это становилось проблематично. Хорошо, что некоторые притворяются или являются слепыми. С ними я спасён. — Неужели тебе не хотелось поговорить по душам? — любопытно спрашивает Чимин. Отличие Чимина от всех людей — он не привык давить на больное. Обычно я сам вытаскивал из себя всё дерьмо, что накапливалось годами, а он помогал, если видел, что это требовалось. — Хотелось конечно, думаешь, я вечно смогу притворятся что непробиваемый? — весело усмехаюсь, глянув на него. — Но всё же я часто говорил, что непробиваемый. Не знаю казалось ли это тогда правдой. — Если бы у тебя была бы возможность вернуться в прошлое, поступил бы точно также, как и тогда? — Убил бы я себя или нет? — уточняю. Чимин кивает. — Ответ не изменится: да, я убил бы себя. — А если бы у тебя не было бы надежды увидеть меня, как живого человека? — Тогда было бы всё гораздо больнее. Возможность выплёскивать мысли и слова, которые таятся в душе — это лучший из методов облегчить боль. Безболезненный. Но иногда он не действует. Если бы у меня не было бы голоса, который успокаивает меня, тогда я бы сошёл с ума и принял бы позицию того, что людьми нужно пользоваться ради своей выгоды. Я смог бы так жить, но не хотел бы.

***

— За всё время пока мы здесь находимся, я ни разу не увидел машины или автобуса, — приметил Чимин однажды, сидя на траве в одном из парков. — Неужели их здесь нет? — А ты хочешь? — оборачиваюсь на его недоумённый голос, вздёргивая бровь. Парень качнул головой, что означает отрицательный ответ. — А если бы отправились к берегу моря? В этом мире нет стеснения. Хочешь увидеть меня обнажённым? — Не развращай мои невинные намерения, — фыркнул Чимин, отвернувшись. В детстве, когда папа ещё не ушёл от нас, а семейные времена была наполнены счастьем, я любил смотреть в окно нашего автомобиля, независимо от того, какой пейзаж откроется на этот раз: будь это широкие загородные поля с просторным голубым безоблачным небом, оглушающая гроза, под которую случайно удалось попасть, или блики солнца, играющие на песочной коже. Когда я был с папой, то чувствовал себя маленьким мальчиком. Я чувствовал, что какие бы обстоятельства не случились, то со мной ничего не случится, что бы я не натворил. Проблемы начались, когда он уехал. Я настолько много плакал, что лицо не переставало быть опухшим. Казалось, чувство одиночества медленно высасывало из меня все чувства. Я лез на стены от наполняющего грудь чувства тоски и жалости, кричал, лишь бы увидеть его, молил вернуться и вернуть всё на свои места. Лишь бы очутиться в его руках снова. Но он не приходил. Он забыл обо мне, выбросив из своей жизни. Предчувствие что что-то не так начались за год до его отъезда. Отношения отца и матери стали холодными. Они мало разговаривали, а если и разговаривали, часто огрызались, кричали и бушевали. Часто передо мной вставал выбор, с кем пойти спать, потому что спать они начали раздельно. Отчего-то мама проверяла телефон отца, будто надеялась найти компромат, что-то такое, в чём он провинился. Они надеялись, что я не замечу того, как они стали ненавидеть друг друга. В одну из ночей я проснулся от шороха в комнате. Открыв глаза, я обнаружил отца, который медленно и тихо сел на краешек моей кровати. Он улыбался так грустно и тоскливо, что моё сердце разрывалось на куски. «Ты же знаешь, что я всегда буду дорожить тобой, да, малыш?» — прошептал от тогда с хрипотцой, слезящимися глазами смотря на меня. Я знал. Я знал это как никто другой. В ту ночь мы мало разговаривали, но долго обнимались, гордо пряча слёзы друг от друга. Я понимал, что эти слова были похоже на прощанье. Я понимал, что больше никогда не увижу отца, потому что даже не знаю куда он уедет. Моя любовь была настолько велика, что я долго не мог простить себя за то, что весь этот год пытался разобраться в их проблемах, но не предпринимал ничего действенного. В ту ночь, ложась спать после ухода отца, я знал, что на утро он исчезнет навсегда. Отец не был отморозком. Отморозком оказалась моя мать. Нельзя быть готовым к тому, что тебя кто-то бросит. К такому никогда не подготовишься. И я не был готов к тому, что отец меня бросит.

***

Меня окружают люди. Они загоняют в круг, с каждым годом сужая границы до невозможной тесноты. Вы чувствуете, как пространство сужается, двигаться становится до боли сложно, а дыхание становится загнанным, как у раненого зверя, приближающегося к смерти? Я тоже чувствую собственное дыхание. И многие думают, что находиться в этих условиях комфортно, но как же они ошибаются. Мне до чёртиков страшно, потому что как только костлявые руки сомкнуться на моей шее, лопатках, животе, ногах и руках, я начну кричать. Кричать, пока не сорву глотку. Но этот крик ничем не поможет. Ничем. Они лишь улыбнутся, надавливая сильнее потому, что такие как я кажутся странными, отчуждёнными. Неправильными. Всем людям было бы наплевать, если бы не личности, для которых каждый прохожий крупно насолил и должен поплатиться за это. Возможно, я ещё ребёнок, требующий внимания, которого так не хватало на протяжении всей жизни. Возможно, я расту бунтарём и начну воровать, пока не попаду в тюрьму по несчастливой случайности, из-за чего в последующем будут проблемы с психикой, нахождением работы и социальными отношениями. Моя жизнь будет ещё никчёмней, чем прежде. Но кто говорил, что я продолжаю беспокоиться о будущем? Я умираю. Буквально прямо сейчас. Лежу на холодном полу на кухне с закатанными глазами и пеной у рта и не могу сделать вдоха, который дал бы шанс на спасение. Я продолжаю улыбаться. Потому что всё, что меня беспокоило, что терзало душу, разрывая на ошмётки, закончилось. Посмотрев ввысь, можно увидеть улыбающегося мальчика с розовыми волосами, а ещё кажется, что мне начинает мерещиться скелет, мой любимый и преданный друг. Тень ворона будет сочетаться с мелькающими мушками. Скоро я посмотрю в бесконечность в небе. Я понимаю, что ничего не изменится. Я всего лишь призрак, хотевший получить новую душу. Настоящий хаос не издаёт ни звука.

***

— И что ты здесь будешь делать? Всё уже решено. — Я создам тот покой, в котором нуждался всю жизнь. — Ты не сможешь создать чувства настоящего человека, Юнги. Сам же знаешь, что ценишь прекрасные души, но ты не вечный. Ты не сможешь создавать души. Твоя душа потрёпана и измотана. Ты не сможешь создать то место, где ты будешь счастлив навеки. — Почему тогда всё это время, что я жил, ты убеждал меня в обратном? — безысходно шепчу, зажмуривая глаза. — Почему направлял туда, куда я провалюсь и узнаю, что ошибся? Уже провалился, — горько усмехаюсь. — Потому что я лишь проводник, понимаешь? Другом ты называешь меня потому, что нуждаешься в нём. Я лишь могу повелеваться твоим убеждениям, мыслям, и чувствам, и если ты не можешь определиться с тем, что тебе нужно, то и я тоже. — Тогда получается, что никто меня по-настоящему не знал и не узнает? — Никто, — как же Тэхён? А как же он? — Ты всегда должен полагаться сам на себя. Никто в этом мире не может меня спасти сейчас.

***

Ворон. Птица, чей мудрый взгляд никогда не придаст ощущения, что ты не прав. Птица, которая сопровождает меня по жизни, будто оберегая и присматривая, чтобы глупости не были совершены. Её перья покрыты чёрной смолью, точно вязким гудроном, серебром переливающимся на солнце. В дневном свете может показаться, что именно она прилетела к тебе, чтобы сопроводить в мир иной. В кельтской символике ворон ассоциировался с хтонической силой, то есть связанной с миром мертвых. Не кажется ли несправедливым то, что людям чёрный цвет внушает страх и трепет? Потому что, смотря на ворона издалека, мне кажется что он несёт спокойствие. Одобрение от неземного существа, который всегда учитывает людские желания, какими бы они не были. Чёрный цвет означает ночь и пустоту. Возможно поэтому я видел Мрачный мир именно таким. Возможно там и ворона не хватало. Вороны часто преследуют меня. Я каждый раз вижу их, когда катаюсь, и не сказать бы что это пугает. Скорее появляется ещё больше вопросов. Но главное, это то, что я уже тогда начал понимать, что за день до смерти мне придётся уделить ей особенное внимание. Взгляд у неё не был жалостливым или грустным, скорее проникновенным, понимающим. Не осуждающим. Её тень промелькнула средь городских фонарей глубокой ночью, когда жители укладывались спать, а я ехал домой после долгой прогулки. Она сама почуяла, а я и против не был, когда она подлетела, доверяя. Не думал я, что на пороге смерти буду дружить с одной-единственной вороной, которую узнаю из тысячи — у неё ярко-голубые глаза и шрам на крыле, видать неудачно заросший. Но даже если и не было бы этого, то отличалась она своей добротой к человеку и желанию приблизиться, практически запрыгнув на раскрытую ладонь. Тогда я протянул горсточку сухофруктов, купленных в ближайшем магазине. Она также любит и орехи, но я бы и сам не прочь ими полакомиться, если бы не довольно-таки скромный бюджет. А потом эту ворону я увидел в окне собственного дома, когда в той же раскрытой руке была щедрая горсть таблеток.

***

Многие мудрые люди говорят, что дом — это единственное, драгоценное место, что это нужно ценить. Но сколько я сидел тут ночами, пытаясь анализировать эти слова, я не совсем согласен с ними. Дом — это люди, которые тебе близки и готовы принять тебя таким, какой ты есть. Этот дом, что стенами давит, ценить и не приходиться. Люди, которые и не принимают меня таким, какой я есть, тоже не важны. Дом — это здесь, мои улицы. Дом — это Тэхён. Дом там, где я готов отдавать всего себя, с моими внутренними причудами и выдуманными мирами.

***

Чимин собирался начать разговор долгое время, но я продолжал наблюдать, как он хмурится, заламывая собственные пальцы, будто не решаясь говорить или спрашивать. Я парень терпеливый, и правда не обращал внимания на это, сидя на той же траве в том же парке, но это начинало раздражать. Когда я раздражаюсь — стараюсь сохранять спокойствие, но, мелком поглядывая на него, становится страшновато. Что он такого хочет спросить, раз смущение зашкаливает настолько, что он пунцовеет, как маленький ребёнок, когда сдерживает слёзы? — Что тебя тревожит? — напрямую спрашиваю, но больше непринуждённо, чтобы не напрягать его ещё больше. Чимин пугается. Вздрагивает, хлопая глазами, и расплывается в неловкой улыбке, оглядываясь на меня. — Ничего, я просто… думаю, — выпутывается, гадёныш, но вижу же, что голову опускает, сжимаясь. — И о чём же? — задумчиво спрашиваю. — О твоих похоронах. Я коротко хмыкаю, а Чимин воспринимает это как усмешку над его ходом мыслей. Не удивил. Поклона не будет, господа. — Как думаешь, мать тебя достойно похоронит? — Я не заслужил этого. — Почему ты так думаешь? — настойчивее повторяет парень, от негодования надувая губы. — Потому что никому не захочется достойно провожать того, кто всю жизнь был лентяем. Я старался выкручиваться тогда, когда видел в этом выгоду, но после принятия решения того, что я хочу умереть, мои руки опустились. Да ты и сам всё видел и чувствовал, — Пак опускает голову, принимая моё решение, но я неторопливо продолжаю. — К тому же это уже не имеет значения. Есть мёртвое тело или нет, смерть уже подтверждена, и кроме как принять её, ничего другого не остаётся. Другой вопрос интересует. Кто и как именно каждый человек примет её? — Выпивка и горе? — предполагает друг. — Всё возможно, — легко пожимаю плечами. — Любишь фантазировать? — Как и ты — да. А что? — Как именно проходили бы мои похороны? Этот вопрос поставил нас обоих в тупик. Но в конце концов я придумал это: На дворе бы стояла поздняя осень. Кладбище было бы завалено оттенками красного, жёлтого и оранжевого, а небо было бы серо-голубое, тусклое. Оно бы оплакивало мою смерть вместе с тем вороном, который приземлился на одном из деревьев, укрывшись от лицемерных взглядов людей. Он бы не грустил. Его крик разнесся бы в глуши тогда, когда деревянный гроб, материалами которого служила сосна, опустится на поленья, положенные на землю. Лица людей были бы не столь печальны, потому что я не был им дорог как одни из тех, кого они уже успели похоронить. Они бы бесстыдно играли на публику, чтобы не разряжать атмосферу неположенным весельем. Из людей, стоящих там и кидающих по горстке земли, был бы Гарри. Мама. Тэхён. Некоторые из тех, кто слышал обо мне и радовался, если очередная истерика прошла без повреждений. Их было бы немного. Они знали, что я не любил людей. Проливал бы кто-то слёзы? Кажется, да, хоть я и не был примечательным человеком. Вскоре над холмом бы установили крест — металлический, непримечательный. Цветы положат в знак того, что там, где я нахожусь, светло и хорошо, но как же они ошибаются. Там и в правду хорошо, но не так светло, как хотелось бы душе. Прекрасные красные розы и белые хризантемы будут лежать там до самого гниения, и, очень надеюсь, что ворон не станет обижаться, если принесённые сладости будут съедать подростки и блуждающие люди. Надеюсь, что он уведомит о том, если кто-то соберётся поменять несчастные цветы. И эти мысли переместились в голову к Чимину. Думаю, это было бы очевидно. — Тэхён привлекателен в строгом костюме, — то, что я явно не ожидал услышать от него. — Как и ты, — улыбаюсь я. — И ты тоже, Юнги-хён, — заливисто улыбается Чимин, а я подрываюсь к нему, притягивая для объятий. — Будь ты реальным, ты бы сидел рядом с Тэхёном около моей могилы. Вы бы разговаривали о том, что я обязательно сказал бы что-то успокаивающее, стоя рядом с вами. Вы бы гуляли всю ночь, чтобы после не расставаться никогда. Не хотел бы встречаться с ним, м-м? — Ты глупый, такой глупый, о таком думать даже не смей. В параллельной реальности может всё так бы и случилось, но точно не там. — Так тебе нравится это предложение? — заманчиво передразниваю, усмехаясь. — Может, найти способ, чтобы ты выбрался из моих грёз? — Я принадлежу только тебе. Хочешь восстать — поищи метод получше. От этого Чимина оказывается толку никакого нет, как горестно.

***

Завтра как будто бы нет Будущего тоже нет Всё что вижу своими глазами лишь Это мрачная и жестокая тьма Скажи нам свои мысли Не вытерпим мы конца Я все еще хочу сохранить Со своею гибелью я смирён, я в порядке Буду идти дальше Я не могу остановиться Нет пути, нет пути, нет пути … Падение BTS — Outro: House of Cards

Момент, когда я сделал это, постепенно выветривается из головы, будто назло, заставляет усомниться в том, что это планировалось довольно давно. Я просыпался и засыпал с одной и той же мыслью. Помню, в душе тогда было неимоверно холодно. На улице царила ночь и долгожданная тишина, и мои руки были неуправляемы, когда я начал рыскать по всем шкафчикам. Помнилось, что тогда одной упаковки было недостаточно. Помнится, что мной управляло Нечто, когда я, шатаясь от слабости, пошёл в круглосуточную аптеку за новыми пачками. Отделался лишь тремя, сославшись на пополнение домашней аптечки, да и подозрений у той молодой женщины не вызвал, наверное, слишком потерянным выглядел, напуганным будто. Лунный свет озарял моё бледное осунувшееся лицо и тонкие трясущиеся руки, когда я судорожно считал, чтобы вышло больше двадцати граммов жаропонижающего вещества. Суточная доза — четыре грамма, поэтому, заранее выбрав побольше, я рассчитал, что смертельный исход будет обеспечен. Вместо того чтобы понизить жар, я только повышал его своим нетерпением и разгорающимся желанием. Я не хочу, чтобы мне вызывали скорую. Не хочу, чтобы кто-то наблюдал за тем, как мне с каждой минутой становится всё хуже и хуже. Будь я своим же психотерапевтом, то определил бы этот суицид как истинный, потому что это не спонтанный поступок. Моё угнетённое состояние никогда не беспокоило меня больше, чем требовалось, но подсознательно я понимал, что это — нормально. Нормально не там, где общество, нормально там, где лишь я, и никаких проблем. Парацетамол, то самое жаропонижающее вещество, скоро подействует: давление упадёт, а в глазах померкнет, поэтому я упаду на пол, ударившись головой. Внутри будет настоящий беззвучный хаос, но улыбка так и не спадёт с лица, потому что рядом будут те, кого я так желал видеть. Тэхён обнаружит меня в комнате спустя несколько часов, когда решит облегчить моё подавленное состояние, потому что ранее я совсем померк и еле мог передвигаться. Его не посмущает, что завтра на учёбу, а время практически три ночи. Позже и сам Тэхён будет разбит — жестоко, так, что потеряет сознание от шока, а проснется в больнице, под капельницами и вестью о том, что лучшего друга не стало. Тэхёну будет неимоверно больно. Ким был тем, кто заставлял меня бороться своим поведением, мыслями, взглядами. Только от одного его взгляда во мне селилась призрачная надежда, чтобы не оставлять хотя бы его. Но теперь даже Тэхён больше не видел смысла продолжать жизнь, как прежде. Он никогда не подозревал о том, что я совершу самоубийство, потому что я не упоминал об этом и о том, что вымышленный друг в голове оказывается может быть вполне реальным, если только захотеть. Тэхён думал и верил, что я сильный, что жизнь не станет препятствием, и я смогу вырваться на свободу. Тэхён не ошибся. Но разрушило его и то, что, не смотря на холод в душе, он знал о том, что я питаю к нему тёплые чувства, родственные. Он знал, что я старался раскрыться только перед ним. Тэхён говорил, что нужно слушать своё сердце. И я послушал, но сердце оказалось черствым. В ту ночь Тэхён не успел заметить, что на столешнице лежал скомканный клочок бумаги, на которой аккуратным почерком было выведено «Эти мгновения должны быть счастливыми лишь там, где это по-настоящему ценно.» Но и самоубийство было совершено понапрасну. Я пожалел.

Ничего не вечно.

Не вечно и чувство того, что суицид — действительно выход. Потому что нет. Не выход. Я больше не бегал от самого себя. И только это было настоящим облегчением.