Ты молчишь, я понимаю

      Когда шаги на лестнице уступили тишине морозного утра, Сокджин улыбался и всё продолжал вспоминать, каким наивным идиотом видели его все кругом. Хотя считал ли он свою влюблённость жалкой производной этих нелепых характеристик, что они к нему приплели? Конечно нет. О чём его знакомые, даже друзья, конечно, и подумать не могли бы, так это о его особенности быть всегда на шаг ближе к истине. Джин подмечал самые незначительные детали, а после выстраивал из них чёткую последовательность, обращая увиденное в твёрдый, неоспоримый факт – и всё это так непринужденно, словно бы ложку ко рту поднести и проглотить содержимое.       Да, Ким Сокджин с лёгкостью читал чужие сердца и всё-таки в одночасье сдавался напору своего собственного…       Сперва это было малое – закушенная губа и частые взгляды куда-то за спину. Только вот у Сокджина зрение давно в минусе, что кроме Юнги всё кругом – разноцветный туман и только, а стоило взгляду случайно коснуться чужих губ... тут и вовсе всё прочее утрачивало свою важность, единственное, что подмечало тогда сознание, – обещание мягкости, окажись они вдруг на его собственных.       Он и не думал долго, целовал сразу же, как чувствовал, и пускай знал наверняка, что они уже не такие – как прежде – жадные; утратившие свой привычный напор, теперь уже даже не отвечают, попросту ленятся, точно бы одолжение ему, влюблённому, делают.       А не смотря на это – блаженно прикрывая глаза, – он продолжал выцеловывать, собирать своими касаниями отдельные, одному ему свойственные узоры так, что чувствовал, наконец, их особую мягкость и уже забывался в возросшей изнутри нежности.       Чимин был его другом. Одним из многих, но лучшим. Именно он чаще других напоминал Сокджину, каким тот продолжает быть слепым идиотом. Без злобы, всегда устало и как бы вскользь. А он разве идиот? Вот же – телефон в чужих руках, пальцы напряжённей обычного, затяжная вибрация... а ещё улыбка украдкой, отдалённо знакомая. Неужели, Чимин? Ведь как на ладони всё…       Хотя, когда на сердце чужая такая же, искрящаяся задорно и обожаемо, разве возможно эту другую – родную, – улыбку вырвать из памяти? А тут ещё сообщения, отправленные им, не прочитаны, и чувство тревоги внутри всё росло без причины – куда уж тут до Чимина?       А плохо видит – так это он вдалеке, а разве на близь Джин когда-либо жаловался?..       Сокджин не знает, читаем ли он другими, как читаются им самим остальные люди. Хотелось бы верить, что в нём больше других – загадки, какой-то таинственности. Ведь Юнги всегда привлекали сложности, и вот он, Джин – подготовленная специально для него закрытая книга; и не важно, что сам Мин, точно горный ручей – вода в них всегда кристально чистая, – в чьём отражении тенью проскальзывал силуэт ему, Сокджину, до боли знакомый.       Сам Джин, конечно, старательно вглядывался, вылавливал очертания собственной плоти в подвижной глади, и если Нарцисс за свою красоту поплатился жизнью, в ответ на Сокджина неизменно глядела пресловутая рябь, искрами-бликами слепящая и одним своим существом доводящая до погибели.       Как ни старался, Джин никогда не видел своего отражения.       "Наблюдай... Разве не видишь?" Когда у Джина появлялось слишком много свободного времени, они вдруг – с цепи сорвавшиеся – начинали давить настойчивей и повторяли всё чаще обычного. И ему, кажется, даже приятна эта их больная забота – ведь становиться чужими глазами пусть и друзей, но хуже инфекции, – а всё-таки Мин Юнги никогда его сам не отталкивал, позволяла возможность, даже вдавливался сильней в разгорячённое тело, или смотрел так пристально, будто сжигая, вырывая его с корнями из собственной жизни – и не было никогда Ким Сокджина; тогда он всегда подрывался резко, оказывался вдруг слишком близко и в руку впивался, будто на ней не пальцы вовсе, а путы с железными гирями. И так вдвоём до самого дна, вместо якоря.       Только вот у Юнги в руках всё ещё только руки – отпусти, и тяжесть чужого тела не оставит преград уплыть; а у Сокджина вот огромный кусок какого-то тяжёлого сплава на кистях, что всё кажется если не сном, то самой ужасной на свете шуткой.       Сокджин учится дышать под водой.       В тот раз всё стало вдруг совсем серьёзным.       Сокджин привык уже к его отсутствию, ночным блужданиям и усталому взгляду. Помнил, каким он был когда-то, и этот образ хранил трепетно у самого сердца – там, где утром Юнги намеренно громко вытаптывал из обуви дорожную пыль.       Они часто молчали, а когда молчали, каждый занимаясь своими делами, Джин осторожно касался мизинцем холодного тела и оставался так, неподвижной статуей, сколько ему позволяла возможность – иногда долго настолько, что при сжатии пальцы как будто бы сами двигались, каждая фаланга в своём направлении.       Юнги это, конечно, чувствовал, но никогда не говорил слова против, а если и двигался, то каждый раз осторожно дотрагивался до него, будто бы с извинениями за своё последующее отсутствие.       Сокджин жадно цеплялся любой возможности и только целовал потом, почти невесомо, хранимый им отпечаток.       Они часто собирались вместе, своей небольшой компанией. Джин особенно любил эти вечера, когда Юнги позволял себе быть чуточку от него зависимым. Цеплялся всегда за плечи, обращался по имени и был самую малость знаком уставшему от поселившейся внутри него тоски сердцу.       В тот раз он тоже словно бы теплей становился, уютнее, и Джин однозначно здравого смысла лишился, когда зацепился вдруг взглядом за улыбку, давно забытую, такую, что глаза в полумесяц сужаются. Раньше даже ни чужое внимание, ни выпитый алкоголь не могли обещать, вымолить из Юнги такого подарка. И поэтому, может, только самую малость, Сокджин лишился ещё и воздуха.       А то, что около него не Джин – Джин вообще больше часа молча смотрел на Юнги, не двигаясь, – совсем пустое и лишнее.       Сокджин единственный подмечал невесомо скользящие знакомые руки на такой же знакомой талии. И шёпот, словно случайный, играл в голове отчётливо, будто ему предназначенный. А потом за ним резкий выдох следовал, сцепленные в замок руки…       Чимин перепил, Чимину нехорошо, Чимин торопливо терялся в кишащих чужими лицами невидимых в полумраке стен. Юнги – полотно, написанное голландским мастером. Улыбка – отрезок времени, запечатанный прошлым, весь он сейчас – закушенная губа и частые взгляды куда-то за спину.       А плохо видит – так это он вдалеке, а разве на близь Джин когда-либо жаловался?       Это случилось позже, когда Сокджин несколько дней ночевал у себя на работе. Юнги он написал всего несколько отдельных строк, в ответ получил "Хорошо." , и почему-то чуть сам не расплакался. Увеличившееся расстояние, казалось, должно было его приспособить к этой извечной тяге, как люди привыкают со временем к ноющим язвам во рту, уже и не зная, как чувствуется и что, в самом деле, принимается за покой.       Он освободился раньше, чем думал, – ближе к утру, но ночью; чтобы не морить себя влюблённым голодом, сел в машину, поехал домой. Красный свет светофора, а в голове кафедральный собор и его набатные звуки колокола.       Тишина, по сути своей, только слово. Дребезжащие звуки в ушах – приговор одиночества. Сокджин выучил уже мелодию и с упоением ожидал её продолжения, хотя... Середина обычно тревожнее и масштабнее, когда конец – угасающе блёклый по духу.       Самое страшное, Джин не знал, в какой части акта своей истории он находится.       Дверь не была закрыта, и в сердце жадным зверем впилась надежда. Наивное. Хорошо, что разум у Джина всегда холодный, поэтому он просто вдыхает грудью побольше воздуха.       Их тела были совсем близко к нему, но друг к другу – особенно. Джин соврал бы, если заставил бы себя играть удивление – да, его сердце глупое и почти что не двигалось уже в привычном ритме, однако всё остальное – как на ладони, другим никогда и не было.       Чимин в чужих руках отчаянный, Юнги – далёкий. Таким его помнил Джин в самом начале их переплетённых судеб. Удивительно, но сердце на это только забилось взволнованно и уже выискивало остальные, потёртые временем отпечатки, какими баловал Юнги его, Джина, лучшего друга.       Хотелось вырвать этого предателя-сердце из грудной клетки и жить размеренно, но Джин – обладатель железной выдержки. Возможно, это его проклятие.       Когда шаги на лестнице уступили тишине морозного утра, Сокджин улыбался. Так улыбаются, когда весь мир замирает во времени, и только звёздам под силу пробудить внутри отголосок чего-то далёкого. Джин видел серой дымкой луну на бледнеющем утреннем небе и гадал, наблюдает ли она за ним в ответ, встретились ли хоть на секунду их взгляды? Может, тогда он не будет таким разбитым? А ещё Джин всё продолжал вспоминать, каким наивным идиотом видели его все кругом. Хотя считал ли он свою влюблённость жалкой производной этих нелепых характеристик, что они к нему приплели? Конечно нет.