я люблю тебя - это здорово

олег и сережа — чужие, ни себе, ни миру не нужные. одинокие, друг за друга цепляющиеся, чтобы хоть что-то чувствовать, чтобы хоть как-то жить без ощущения, что в этой вселенной они — гости непрошеные. по ногам ветром из приоткрытого окна тянет, в воздухе — свежесть наступающей ночи. холодом веет, мурашки покрывают кожу. только холод и под ней тоже, он внутри, там, за ребрами, за шрамами рваными. от олега и сережи за версту веет холодом, могильным, как в заброшенном старом доме. они сами как этот дом — не потеряны, но заброшены, где-то за чертой нормальной жизни, с самого детства. без чужой руки, что могла бы навести в них порядок. да и зачем эти руки чужие, когда есть такие родные, свои. от которых оживаешь, холод на холод ведь рождает тепло. сереже в руках у олега тепло. олегу в руках у сережи — погибель. олегу в руках у сережи — бесконечный трепет и готовность жизнь свою к его ногам положить. стать самым мягким ковром, застилая груды стекла и крови, что лежит под их ногами на их долгом пути. паркет холодный, чуть шершавый, ступни сережи забавно прилипают к нему всякий раз, как он делает шаг, танцуя. в воздухе — музыка из старого винилового проигрывателя с барахолки. песня старая, песня душевная, песня любимая, они в ней самих себя слышат. держатся друг за друга и большего не замечают. они один на один с этим городом. с серым питером, с шумным питером, с их родным питером. как и раньше, куда бы они ни бежали, они снова и снова оказываются у берегов невы, вдыхают ее прохладу. дом — не место, но их дом без этого места неполон будто. их в этом мире трое — олег, сережа и питер. неизменные краеугольные камни их существования. в этой комнате, в квартире на берегу мойки — темнота, свет лишь от фонарей с улицы, и то занавесками приглушенный. блики в глазах у сережи отдают золотым свечением. олег смотрит в них пристально, в этих бликах фонарных — прутья решетки, стянутое ошейником горло и дуло пистолета. в глазах олега — итальянская реанимация, украденный вертолет и тюремная роба. яркая, оранжевая, к главному цвету в его жизни стремящаяся. к рыжим всполохам подлости, к рыжей радужке предательства. сережа к его плечу прислоняется, ласкается как кот, а олегу эти короткие рыжие волосы в лицо лезут. в его жизнь лезут, возвращаются в нее снова и снова. холодом подвала, хрипящим голосом и шрамами, шрамами. и огнем, снова этим пламенно рыжим огнем, на этот раз — действительно правосудия. сережа в его жизнь возвращается непониманием и раскаянием, бесконечным потоком слов «прости» и «мне жаль», олег же возвращается судом, на расправу скорым. олег возвращается с потрепанной папкой «дело №», с волком, вновь вздымающимся на его груди, с хрипящим «я хочу, чтобы ты рассказал мне всё». с пытками, кровью и «после пожара его больше никто не видел». потому что если и есть обстоятельства, из-за которых он готов это делать снова и снова, восставать из луж крови и пепла, сворачивать горы и шеи, то это одно единственное приятное обстоятельство:

я люблю тебя — это здорово.

олег и сережа — это сорок пятая статья гражданского кодекса. они — судебные постановления о признании умершими. олег же навеки останется, видимо, в этих списках пропавших без вести. потому что олег — это красная печать «погиб» на похоронках, которые некому было отправлять. олег — фантом, статья сорок шесть, снова и снова рвущий свои же похоронки на глазах сослуживцев. выживающий вопреки всему, ведь над ним, кроме сережиного взгляда, не властно ни одно лезвие сотен ножей, ни одна пуля сотен врагов. олег — чертова птица феникс, бежавшая в горячие пески и сухой воздух, в мокрые леса и топкую землю. волков бежал самолётами по поддельным паспортам, пустыми поездами в большие города, где приходилось всё начинать сначала. олег держал людей на прицеле, всегда попадая по цели. олег оставлял после себя пустые города, названия которых слышал в первый и последний раз в своей жизни. неприкаянный, снова без якоря, сбегающий на реальные войны с фронтов той войны невидимой, в питере остающейся. оставшейся осколками разбитой кружки, разбросанными вещами и упрямо поджатыми губами. войны, оставшейся в мутной передней дрожью в руках, диким, обезумленным, иссеченным отчаяньем, выбегающим из дома вопреки выкрикрутной в пылу ссоры горечи обиженных жалоб. войны, заточенной в спрятанных в карманы куртки ладоней и скрываемых (плохо, очень плохо) слезах из голубых глаз под громогласное объявление об отправлении поезда «санкт-петербург — годы войны и молчания». и спускать курок на видимой войне раз за разом было проще, чем ощущать гнетущую обстановку невидимой. войны одаренности с бесполезностью. компьютерного гения с далеко идущими планами и студента, не сдавшего комиссию на допсессии. войны, самим олегом придуманной и им же проигранной. олег проигрывает, возвращаясь по первому зову, сережа проигрывает, сдаваясь на волю птицы. олег проигрывает со своими принципами невмешательства, сережа проигрывает и теряет слона. смиренно лежащего в липкой крови, а не царственно в опожаренном песке. сереже от этой крови не отмыться, не оттереть, сколько бы часов он ни стоял под струями горячей воды. в отелях, мотелях, туалетных комнатах аэропортов, нигде не соскрести эту кожу, пропитанную кровью сотни людей. и его крови. пахнущей железом, пахнущей ржавчиной, которая раз за разом смотрит на него из зеркала. остающейся неровно отстриженными прядями в туалетной мусорке на одной из многочисленных заправок. сережа прислоняется виском к виску олега, обнимая чуть крепче. волков всю жизнь искал в толпах незнакомых людей медь, под пальцами же теперь — мягкое золото. щекотное. у сережи же у виска — последствия его поступков. у сережиного виска — тот самый фантомный пистолет с пятью пулями в обойме. у виска сережи вместо золота — плавят олово. серебристо-белым цветом расходясь по волосам олега, редкими едва заметными вкраплениями сережиной проигранной внутри войны. потому что если и есть обстоятельства, из-за которых он готов просить прощения снова и снова, стремиться быть лучшей версией себя и грызть глотки новых врагов, то это одно единственное приятное обстоятельство:

я люблю тебя — это здорово.

пальцы ног у сережи холодные, а грудь вздымается размеренно и тепло. олег держит его близко-близко, продолжая их нелепый домашний танец. он нежностью выстилает его танцующий шаг, фантомно чувствуя крестообразный шрам у сережи на груди. чувствует его как себя самого. у них это на уровне безусловных рефлексов уже, за столько лет осознание, осязание, ощущение друг друга стало седьмым чувством. как мазь для сломанной в детстве ноги сережи, как мазь для ноющей в непогоду руки олега. как шрам, напоминающий о временах, когда сережа прятался в царстве глупости и стяжательства, пытался в одиночку выжить среди гор барахла казенного, сдаваясь в руки своей тёмной личности. о временах, когда олега не было рядом, когда он боялся смотреть правде в глаза, когда даже за тысячи километров и (не)сказанных слов он чувствовал, что что-то не так. ощущал, но пришел слишком поздно. олег, извиняясь невольно, целует сережу в шею под скулой, сдаваясь в руки своим приятным обстоятельствам:

я люблю тебя!

тонкими пальцами сквозь черную водолазку сережа натыкается на очертание шрама, крестом пересекающего татуировку на спине олега. он ее всю наизусть знает, пальцами, языком, каждой клеточкой себя. знает, как небо у себя над головой. как созвездие ворона из пяти рваных шрамов на его теле. как созвездие дракона из креста на его спине. успел выучить за годы заново строящегося доверия, за месяцы холодных взглядов и пронизывающего молчания. замирает, обнимает крепко, наверняка до легкой боли, пальцы одной руки — в посеребренных волосах, пальцы другой — поверх шрамов заживших. водолазка — колючая, волосы — жесткие, как и его обещание самому себе, твердое и решительное. сережа снова и снова, прямо сейчас утыкаясь олегу в шею, навеки дает обязательство, что они больше не станут добычей ни ворона, ни бога, ни дракона, ни золотого мальчика. сережа навеки дает обязательство, что больше никому не позволит причинить олегу боль. ни кому-либо другому, ни самому себе. потому что есть особое обстоятельство: – я люблю тебя, — шепчет сережа в олегову сонную артерию. слышит, как олег вздыхает, чувствует жар его ладоней на своей спине. ухом ощущает легкий поцелуй, щекотный и до боли интимный. как шепот в ответ и без того хриплый: — я люблю тебя, —

это здорово. это здорово. это здорово.