Моя музыка (18+)

Конечно, виноват был совсем не Хосок. И как он мог бы сам додуматься до такого: разрисовать стену сарая на территории кампуса облаком слов-понятий из патопсихологии, составление которого было последним заданием второкурсников–психологов, которые вчера весь вечер ржали по всей общаге, делясь собственным творчеством? Естественно, это не в характере солнышка всея универа, студента третьего курса филологического факультета, звезды всех студконцертов, непревзойдённого танцора, отличника и просто неописуемого красавчика — омеги Чон Хосока. Смешно подумать. А никто и не подумал. Но Хосок был ещё и воспитан на чём-то вроде «Трёх мушкетёров» и подельников сдавать отказался напрочь. А вырываться и убегать, когда его, оставленного на стрёме и внезапно замечтавшегося по очень уважительной причине, ухватил за рукав дюжий охранник, Хосок посчитал ниже своего достоинства и гордо проследовал за стражем порядка в деканат. Там он склонил голову в покаянии и выслушал много безрадостного относительно своего бесперспективного будущего, если скользкая дорожка, на которую он вступил, а вернее — «мы уверены, что тебя на неё толкнули, Хосок, и все мы тут знаем кто!» — в его жизни не будет перегорожена и забита честными намерениями и благородными проступками. Дела это не поменяло, он гордо молчал и принял всю вину на себя. Ну не мог же он сдать собственного брата Чонгука, этого ненормального альфу с шилом во всех имеющихся местах, и его такого же дружка–полудурка Ким Тэхёна, красавчика–омегу, от проделок и выходок которого уже второй год стонет весь универ. В основном стонет от смеха. А деканат его факультета — химбио, на секундочку, — ещё и от ужаса, когда представляет, что будет, когда у него на третьем курсе начнётся прямая практика в химической лаборатории вуза, святая святых факультета, гордости администрации. Сам Тэхён только играет своими шикарными бровями, улыбается и потирает руки, уверяя всех, что у него есть на этот счёт ряд потрясающих идей. В каком смысле — потрясающих — деканат старается не думать. Главное, что эти два паразита успели всё нарисовать — не зря же Гуки был лучшим студентом курса на своём худграфе — и ускакали, позабыв предупредить Хосока, что они уже всё. — Мы думали, что ты давно смылся! — орал на него в телефон Чонгук. — Не ссы, хён, мы сейчас придём тебя выручать. — Только попробуй, — зашипел Хосок, — тебя и так за малым после прошлой выходки не выгнали! И омегу своего долбанутого подальше от нашего деканата держи! И не вздумай там тявкать у себя на факе, что это вы стену разукрасили! Иначе батя тебя выдерет, и на этот раз папаня тебе не поможет! — Чего сразу тявкать, — обиженно заныл Чонгук. — А ещё будущий учитель. Как ты можешь! — А я как филолог тебе со всей осознанностью это говорю, щенок, — отрезает Хосок. — Хоби-хён… — а вот это уже Тэтэ со своим бархатно–стервозным голосом влез, только он так его называет. — Когда ты включаешь старшего, я с тебя просто теку, папочка! — Эййй! — завопил изобиженный вкрай Чонгук. — Ты чегоооо?? — Предохраняться не за… — крикнул им Хосок, но они уже отключились. В общем, весело. В перспективе ещё две пары — скучнейшей зарубежки и анализа текстов, — а потом оно. Наказание. За идеологическое преступление. Потому что раскрасить стены этого чёртова сарая считали делом чести все уважающие себя студенты хотя бы раз в семестр, ведь это уродливое строение, видное почти из всех окон учебных аудиторий именно худграфа, где учились, как известно, люди с тревожными и тонко чувствующими душами, бесило всех их своей нелепостью, серостью и несуразностью. Администрация трудолюбиво замазывала всё серым снова, и студенты принимали это как очередной вызов. Так что да, Чонгук руководствовался выбором «тварь ли я дрожащая, или право имею» украсить свои студенческие будни смелым поступком. Почти по классике, почти по Достоевскому. Поэтому Хосок и согласился. Достоевского он любил. Понимал не всегда, но чувствовал: хороший мужик был, писал жизненно. Наказание было чудесным в своей простоте и невыполнимости: помыть все окна на этаже администрации и этаже творческих мастерских. Всего-то. Два этажа. Около сотни окон. Мелочь. — Мы тебя не торопим, но за неделю должен успеть, — ехидно сказали ему в деканате. — Труд облагораживает. Ну, помнишь? Обезьяна там, человек. Все дела. — Помню, — вежливо кивнул Хосок и постарался принять мир таким, каков он есть. В конце концов он же стормозил, верно? Как и всегда, когда видел в окне второго этажа знакомый мрачный силуэт парня в чёрном, сидящего на подоконнике. Хосок точно знал, что в ушах у него красные наушники, а во рту неизменная жвачка. Волосы, в художественном беспорядке ложащиеся в странную, только ему идущую причёску, блестят на солнце и слегка шевелятся от ветерка, набегающего сквозь открытую вверху форточку. Тёмно-карие лисьи глаза чуть прикрыты. Он никого не видит, никого не слышит, никого не замечает. Да и люди, проходя мимо него, стараются быть как-то потише, чтобы не потревожить. Мин Юнги. Самый мрачный и жутковатый альфа музфака. Чего только о нём не рассказывали. И что он, мол, звезда какого-то рок-клуба. И что он загубил не одну омежью душу своим тёмным взглядом и полным равнодушием. И что он почти никого не уважает, а вот преподаватели относятся к нему с не вполне понятным остальным студентам пиететом. Что ему многое позволено. Что после индивидуальных занятий с ним преподаватель по специальности выходит в слезах. В общем, какая-то муть. Его вроде как и сторонятся, но в ленте на универском сайте его имя мелькает с завидной регулярностью. Явно, что поклонников у него вагон и маленькая тележка, и все эти «ах, у него такой зловещий вид!», «ух, у него такой жуткий взгляд!» — это всё попытки сказать: «Мин Юнги, возьми меня полностью». Но Юнги, судя по слухам, берёт редко и только лучших. То есть самых-самых красивых и звёздных. По слухам. Потому что, как говорится, свечку никто не держал, хотя многие в нетерпении пошевеливают своими зажигалочками. Нет, Хосок вовсе не запал на него, на этого Мин Юнги. Просто… нравится наблюдать за ним. Между парами в коридоре становиться в нескольких шагах, чтобы он его не дай бог не заметил — и смотреть на его силуэт. А иногда ловить в окне отражение его лица — всегда задумчивого и отрешённого. Часто — сердитого. Никогда — радостного. В последнее время Хосок этим балуется достаточно часто. Благо, Юнги места своей дислокации не меняет: всегда одно и то же окно, почти одна и та же поза. И нет, у него не вся одежда чёрная, есть и тёмно-синяя, есть и тёмно-зелёная. Есть кофейного цвета свитер. Хосоку он очень нравится, потому что в низком вырезе очень красиво смотрится шея Юнги. Нет-нет, Хосоку просто нравится наблюдать, а не сам Юнги. И даже не его запах — какая-то томная и пряная, пьянящая экзотика — это всего лишь запах. И то, что Хосок пропустил охранника, пока тот бежал к нему от ворот — а это метров двести, — засмотревшись на силуэт Юнги в окне, это ни о чём не говорит. Просто Хосок стал немного рассеянным в последнее время. Устал, наверно. Пары пролетели как-то даже незаметно, на семинаре по анализу текста Хосок даже успел отличиться, набрав баллов за работу в личный рейтинг. Потом он хорошо поел в столовой за счет покаянно смотрящих Чонгука и Тэхёна. Они не смогут ему сегодня помочь с наказанием, потому что Тэхёна забирают родители в Тэгу к родственникам на ближайшую неделю, выезжают сегодня. А у Чонгука занятия у Ли Юнмина, лучшего преподавателя худграфа, который приглашает к себе в личную студию только самых талантливых, а второкуров среди них вообще почти не бывает. Так что упустить такой шанс Хосок, конечно, брату не позволит. Но накормили они его до отвала. Потом Хосок посидел в библиотеке, поготовился на ноуте к ближайшему семинару по педагогике, а когда за окном стемнело и студенты явно стали рассасываться из помещений, Хосок со вздохом достал ключ, торжественно выданный ему в деканате, и пошёл в подсобку с вёдрами и тряпками — обозревать своё оружие перед грядущим боем. В ушах звучал любимый рэпер, который как раз читал о том, что жизнь — дерьмо. В принципе, очень подходило по настроению. Окна были большие, но очищать их оказалось занятием увлекательным: чистое окно сразу начинало весело отражать фонари и сиять звёздами. Хосок вымыл уже с десяток окон, и плечи у него уже ломило, поэтому он решил чутка отдохнуть. Он вынул наушники, чтобы размяться: сделать несколько прыжков и потянуться. И внезапно до него долетели звуки музыки. Он сразу понял, что это не запись: кто-то играет на рояле в зале около мастерской музфака. Музыка, хотя и слышалась пока в отдалении, повлекла Хосока к себе. Она была трагической, гулкой, глухой, тревожной…. Она как будто провожала кого-то, говорила последние слова… Хосок подкрался к залу, но не успел заглянуть в приоткрытую дверь, как музыка изменилась: она стала страстной, зовущей, взволнованной. Это было небо… полное метеоритных дождей — кутерьмы яростно блистающих падающих звёзд. А потом снова — яростный призыв за собой, вверх, где у земных забот нет шанса, потому что небесные трагедии выше, чище и страшнее… Хосок стоял оглушённый, потерянный… Последними аккордами мелодия прощалась с ним, он хотел бы её задержать, но это было бессмысленно, она утекала. Чуть удивилась в конце внезапным просветлением — и стихла, забрав с собой свою трагедию. Тишина была давящей, Хосоку казалось, что он тонет в этой тишине. И он шагнул в свет, прорезающийся сквозь полуприкрытую дверь. За роялем, освещённым одинокой лампой на подставке, сидел Мин Юнги. Его руки ещё лежали на клавишах, спина была чуть согнута — он замер, как будто пытаясь услышать последние отголоски только что ушедшей из-под его рук мелодии. Хосок очень удивился, что Юнги не повернулся на бешеный стук его сердца. Ему хотелось бежать, спрятаться, чтобы не дай бог этот странный и такой манящий его человек не обернулся и не увидел его, вора, который украл его законное уединение с прекрасной музыкой. Но не мог. Хосок не мог уйти. Он боялся, что Юнги будет играть ещё, а он этого не услышит, пропустит, откажется от того, что так могло ему помочь открыть что-то новое и прекрасное в себе. Поэтому он украдкой шмыгнул между рядами кресел и сел прямо на ковролин, покрывающий пол. Он весь сжался и молился, чтобы Юнги сыграл ему… именно ему что-то… очень важное. И внезапно на него обрушились звуки. Гневные, страстные, словно даже язвительные — они как будто насмехались над Хосоком, задевали его, дразнили. А потом мелодия поменялась: в ней зазвучала жалоба… нежность какая-то и… грустный, обречённый на угасание свет. И Хосок уже было начал улыбаться, как вдруг в эту мелодию стали снова вплетаться насмешливые, злые звуки, преследовавшие его каким-то торжеством бури, шторма, ярости. Это было прекрасно, это вызывало такой восторг, что когда они стали стихать и замерли после быстрого лёгкого пассажа, Хосок чуть не завыл от тоски. Ему хотелось догнать, задержать, остановить эту бурю — для себя, себе. Он уронил голову на руки и замер. — Нравится? — прозвучал внезапно хрипловатый голос. Хосок замер, пытаясь унять диким стуком зашедшееся сердце. — Эй, шпион. Вылезай. — Голос приблизился. Юнги явно встал и направился к нему. Но Хосок не мог заставить себя подняться в последней смутной надежде, что это сказано не ему. Он зажмурился, но всё равно сквозь веки увидел, как потемнело над ним. — Эй, омега, — сказали ему почти прямо на ухо. — Ты же в курсе, что подобраться к человеку можно, только если ты с ног до головы облился нейтрализатором запаха. Я тебя давно учуял. Я… я давно тебя слышу, Чон Хосок. Хосок вздрогнул, уловив и осознав своё имя, произнесённое этим чудным хриплым голосом, и широко открыл глаза. Он отпрянул так резко, что упал на задницу, едва успев опереться на поставленные за спиной руки. Альфа был так близко, что Хосок смог увидеть острую линию внутренних уголков его глаз и маленькие синие камешки в колечке, сверкающем у него в ухе. Слишком близко. Обволакивающий запах экзотических трав мгновенно забил ему горло, и Хосок переключился на поверхностное дыхание, чтобы не задохнуться. Юнги улыбнулся, поднялся и протянул ему руку: — Вставай, шпион. Простудишься. Хосок покорно подал руку, и её тут же осторожно, но твёрдо сжала тёплая жёсткая ладонь. Честно слово, ничего приятнее Хосок не ощущал в жизни. Но резво вскочив на ноги, он тут же вытянул свою руку из не спешащей его отпускать руки Юнги. Тот стоял, покачиваясь с пятки на носок, и с любопытством и нахальной откровенностью его рассматривал. Они помолчали несколько минут, и Юнги понял, что Хосок начинать разговор не будет — куда ему, он дышал-то с трудом, — поэтому решил взять эту миссию на себя. — Ты ведь меня знаешь? — Хосок кивнул, Юнги усмехнулся и продолжил: — Отлично, тогда представляться не буду. Что ты здесь делаешь, я тоже знаю: видел твой танец с тряпкой у окна, это было… мило. Хосок готов был сквозь землю провалиться, он страшно покраснел и нахмурился. Он и впрямь чуть потанцевал, прежде чем начать мыть окно — размялся. — Подглядывать нехорошо, — буркнул он. — А подслушивать? — чуть приподняв брови, спросил Юнги. Хосок снова стушевался. — Да ладно, не парься, — Юнги вдруг улыбнулся, обнажив розовые дёсны, так обезоруживающе, так по-детски, что Хосок поймал собственный восторженный писк уже в глотке, вовремя его задавив: он и так припозорился по полной, усугублять было ни к чему. — Я тебя услышал почти с самого начала. Твой запах… Он мне слишком хорошо знаком, чтобы я мог его не узнать. — Откуда? — изумился Хосок. — Откуда знаком? — Ну… — Юнги снова улыбнулся. — Я слишком часто в последнее время чувствую его рядом с собой, чтобы не заинтересоваться его обладателем. А вот это прямо даже не финиш. Это пиздец. Как бы Хосок ни ненавидел мат, по-другому выразиться не получилось даже у него. Если бы Юнги не перегораживал ему выход, он бы, наверно, закрыв глаза и прижав ко лбу тыльную сторону ладони кинулся вон, полный смущений и страданий, как пристыженный юный омежка. И тем самым добил бы в глазах Юнги свою и так смертельно раненную репутацию. А так он просто закрыл глаза и шепнул: — Извини. Я… не сталкер… я просто.. — Разве я попросил объяснений? — спокойно спросил Юнги. — Мне они не нужны. Ты мог быть в любом месте универа. Мне повезло: ты часто был рядом. У тебя очень… приятный…. Запах. Кажется, настала очередь смущаться Юнги, и Хосок снова широко открыл глаза: смущающийся альфа в чёрной шёлковой рубашке, чёрных джинсах и со множеством тяжелых кожаных браслетов на руках — это что-то за гранью, что-то невозможное. Невозможно прекрасное и … возбуждающее. Поэтому омега спешно отвел глаза и пробормотал: — Спасибо, твой тоже… хор… приятный. — Ты не ответил на мой вопрос, — внезапно сказал Юнги, меряя его пристальным взглядом. — Тебе понравилось, как я играю? — Да! — мгновенно перейдя в состояние «восторженный фанат» воскликнул Хосок. — Это было… прекрасно! Так глубоко, столько страсти! А… что это? Что ты играл? — Это Рахманинов. Русский композитор. Две его прелюдии. Я их очень люблю. — Юнги отвечал коротко и вновь казался смущенным: он, видимо, не ожидал такого энтузиазма от Хосока. Потом он пытливо заглянул в глаза омеге и спросил: — А которая понравилась больше? — Первая, — уверенно ответил Хосок, и увидел, как в глазах Юнги мелькнуло удивление. — Что? — Ну… обычно всем больше вторая нравится. Знаешь, она… понятнее что ли… — Не знаю… Она… слишком какая-то… недобрая что ли, — замялся Хосок. — Хотя и привлекает чем-то... соблазняет. — Я тоже так думаю! — радостно воскликнул Юнги. — Но мне именно это в ней и нравится. Хотя тоже чаще слушаю первую. Хорошо добивает, когда и так всё хреново. Доводит, так сказать, до кондиции. Хосок засмеялся. — Я для этого слушаю рэп. — Рэп? — Юнги был поражён. — Ты? Рэп? Врёшь! — Это почему это? — возмутился Хосок. — Ну… рэп и ты… Ты весь такой пони–радуга–цветочки, а рэп… Я думал, ты вообще один к-рор слушаешь. ЕХО там всякие, СтрейКидс, все дела. Хосока покоробил насмешливый тон Юнги, когда тот произносил название групп, музыку которых так любил омега. — А что, к-рор — это не музыка? Почему столько иронии? — холодно спросил он, глядя прямо в лисьи глаза Юнги. — Или у вас музыкой только … Рахманинов теперь считается? — У нас — это у кого? — насмешливо спросил Юнги. — У высоколобых и надменных студентов музфака. Которые не снисходят до популярной музыки, по которой сходят с ума излишне экзальтированные и неуравновешенные омежки-подростки. Так вы, кажется, все считаете? — Эк тебя понесло, — приподнял бровь Юнги. — Разве я это сказал? Я не люблю попсу, вот и всё. Но думал, что ты её любишь, ведь ты танцуешь под неё. — А я не только танцую! Я и слушаю её! Да! — вызывающе ответил Хосок. — Потому что могу найти там музыку под любое моё настроение! Понятную моей душе! Я и плакать могу под неё, и смеяться! — Разве я против? — остановил его движением руки Юнги. — Я вообще не об этом. Я удивился, когда ты сказал, что слушаешь рэп. — Ах, ну да, я же эмоционально незрел, где уж мне! Только я вот слушаю, понял! И уж точно побольше твоего! Да, Рахманинова я сегодня услышал впервые! Но я и его понял! И принял! А вот ты, со своей узколобостью, сможешь ли хоть что-то понять в музыке, которая нравится мне? — Ну, валяй, — Юнги сел в кресло на ряду напротив Хосока и вальяжно на нём развалился. — Назови мне трёх своих любимых рэперов. — 3RACHA, — злорадно ответил Хосок и умолк. — Ммм… дальше? — нетерпеливо сказал Юнги. — А их там трое! — ехидно ответил омега. — Отличный ход, Хосок, — кивнул головой альфа. — И всё же, знаешь кого-то ещё? — RM, — тут же ответил омега. Юнги кинул на него острый взгляд. — Всё? — Нет, — вызывающе ответил Хосок. — Мой любимый… он пока не так известен, как те, кого я назвал… я его не видел, у него только его песни на канале... Но он лучший… потрясающий... Во многом просто идеальный. — Кто? — одними губами спросил Юнги. — Agust D. Юнги, кажется, подавился воздухом, потому что внезапно закашлялся и сквозь этот кашель прошипел: — Кто? Кто тебе нравится? — Ты его не знаешь, — отчаянно хмурясь сказал Хосок. — Но он лучший. Его слова… всегда такие злые, жестокие и резкие… Но они иногда самые правильные! Он столько всего говорит мне! — И никогда не может сказать ничего до конца, слабак. Всегда где-то около, всегда мимо! Ни одной мысли до итога! — с какой-то непонятной злостью ответил ему Юнги. У Хосока сжались кулаки, и он угрожающе шагнул к Юнги. — Ты! Ты ничего не знаешь! — крикнул он. — Ты ничего не понимаешь! Ты хоть раз его слышал вообще? Или что — раз рэпер и пока не всем известен, можно делать выводы заранее? Судить по кому-то там? Я презираю таких, как ты! Ничего дальше собственного носа не видели, зарылись в своём мирке из привычного и удобного — и судят тех, кто за его пределами! Он жадно скользил по лицу перед ним, с удовлетворением отмечая, что его слова произвели впечатление: глаза Юнги округлились и губы приоткрылись в изумлении. Омега мучительно подбирал слова, чтобы ударить побольнее того, кто так его разочаровал. — Ты… ты мне казался другим! — Он сжал кулаки крепче, на этот раз, чтобы сдержаться. — Знаешь… Рахманинов, судя по всему, был гением, но и его музыка… когда-то была чем-то новым! Может, и его не все признавали! И думаю, что принцип «не слушаю, не знаю, но всё же осуждаю» он бы не принял! И его ты разочаровал бы так же, как и меня! Он развернулся и выбежал из мастерской. — Ну, охренеть, конечно. — Юнги сидел, слегка пришибленный и крутил головой, пытаясь привести мысли в порядок. — Ещё никто ни разу не хотел набить мне морду за мои слова обо мне. Круто. Недаром он мне так нравится. Чую ненормальных на расстоянии. Он встал, потянулся, хрустя суставами. — Ладно, Чон Хосок. Будем знакомиться поближе. — Он решительно пошёл к сцене, чтобы закрыть рояль и выключить свет. — А будешь хорошим мальчиком, познакомлю тебя с Намджуном. Он тоже таких любит. Невнимательных, но живых. Настоящих.