Франческо

Франческо. Лягушонок. Фран одинаково не любил и своё полное имя, и прозвище, которым его обычно обзывает Бельфегор — пока он более-менее адекватно себя ведёт, если понятие «адекватно» вообще применимо к кому-либо из Варии. Пострадать он может, правда, и в то время, когда недопринц не в настроении и может ненароком огрызнуться даже на босса. В такие моменты количество стилетов в иллюзорной шапке-лягушке возрастает в геометрической прогрессии, а ненавистная кличка звучит чаще, чем орёт капитан Скуало. Стальные ножи гнутся в руках Айроне, неприятные реплики из уст Принца-Потрошителя парируются колкими, саркастическими фразами, произнесёнными с флегматичным выражением лица. Но кто вообще знает, что творится там, за внешним равнодушием? А ведь терпение Франа могло бы уже давно лопнуть шариком или, как любит пафосно красиво говорить его надоедливый учитель Мукуро, перелиться через край «бездонной чаши внутреннего покоя», если бы не адское кольцо с выгравированными шестёрками. Кажется, только оно и помогало иллюзионисту держать ситуацию под контролем: вовремя гасить агрессивные порывы Бельфегора и сохранять здравый рассудок, когда окружающие его офицеры и рядовые носились с криками по полю битвы. Иногда, конечно, очень хотелось взорваться, когда в очередной раз он слышал протяжное «Франче-еско», даже если обращались не к нему; или кто-то из офицеров, не изменявших привычке, называл «жабой» или прочими представителями земноводных — хотя они все знают его имя! Разумеется, никто и толики внимания не обращает на глаза, время от времени меняющие свой цвет с прохладного, туманного бирюзового на почти кислотный зелёный. Никто не видит, что металлические лезвия кривятся и затупляются больше обычного. Никто не знает, что тамтам, в душе язвительного мальчишки — потому что думают, что её вообще нет. Может.. рассказать, открыться? Да ну. Не поверят. Да и нельзя. Держать эмоции под контролем — основа ледяного расчёта профи-туманников, и Франу с лёгкой руки учителя приходится поддерживать эту иллюзию непоколебимости. Ситуация повторяется снова и снова. Давно надоевшее железо чужих ножей, пропахших кровью, впивается в размытую плоть тумана; обзывательства, представляемые иногда под видом очередной тупой шутки, больно колют сознание давно выросшего мальца. Но всякий раз, когда этот самый малец слышит подобное, он мысленно возвращается в прошлые годы, будто они происходили совсем не с ним. Когда те, кто был его семьёй, в последний раз перед тем, как исчезнуть в неизвестности, ругали за ничтожную детскую проделку, называя полным именем, казавшимся ребёнку таким длинным, что запомнились только два слова, первое и последнее — «Франческо» и собственно фамилия. Когда проклятое прозвище, данное соседскими детьми, коллекционировавших мелких жабят и лягушек на болоте, сравнивали его с ними, ещё не вызывало раздражения. И всё-таки терпение Франа когда-нибудь иссякнет.