Осколки

— Скажи, если будет неприятно, — сказал Эдвард. Генри и не думал такого говорить. У него сердце защемило от этих лёгких касаний теплых рук, блуждающих по его спине и позвонкам. Ради такого стоило научиться держать текущее по венам пламя. — Что тут может быть неприятного? — Он сосредоточенно дышал ему в ворот рубашки. Мурашки бегали по всему телу. — Мои прикосновения. — Руки ещё сильнее задрали рубаху и теперь медленно оглаживали спину между лопаток. — Моя близость. Прозвучало надтреснуто. Генри поднял голову. Лицо Эдварда выглядело как маска. Опять. Генри ощутил острое желание его взбодрить, и он с улыбкой сказал, чуть сжав в кулаках ткань его рубашки: — Ты мне не противен, Эд. — Искры в серых глазах тут же погасли, стоило Генри договорить: — Ты ведь мой брат, как ты можешь быть мне противен? Эдвард сделал широкий шаг назад, и, не расчитав, врезался спиной в стену. Он выглядел так, будто Генри ударил ему под дых, а глаза были темными, глубокими. — Эд?.. — Продолжай тренировки дара. Тот же самый тон, с которым Эдвард отдавал приказания слугам. Генри не понял, что сделал не так, не понял, почему Эдвард внезапно от него так резко отстранился, почему Эдвард ушёл. Генри ведь научился контролировать свой дар, в чем тогда дело?.. Всю эту ночь Эдвард проплакал в подушку. • Осколки разбитой бутылки искрами переливались под лунным светом. Эдвард закрыл глаза, ощутил себя пленником одного из них. Сотни, тысячи отражений его самого, такого потерянного и несносного, брошенного в паутину. И он барахтался в этих осколках, разрывая свою нежную кожу на запястьях, но уже не крича и не реагируя на боль. Привык. Хотя Эдвард был пленником не этих осколков, а глаз. Серых, но не его, звенящих как сталь, а серебристых и мягких. Тонко звенящих во время смеха. Всего одна мысль не давала Эдварду упасть в осколки и изрезать всю свою кожу, чтобы потом ощущать, как кровь толчками покидает тело. Всего одна. Тупая, по-детски наивная, но все же сдерживающая его от того, чтобы взять что-то острое и полоснуть по шее. «Я влюбился в Генри, а не в Роберта» Он разглядывал свои ладони. Он мягко перебирал этими пальцами волосы Роберта, когда тот не мог уснуть из-за кошмара. Он касался этими руками Генри. Его лица и тела, скрытого одеждой. И как раз сегодня выпала потрясающая, одна на миллион возможность коснуться его кожи. И это было прекрасно. Эдвард сжал кулаки, рухнул спиной на кровать и накрыл глаза предплечьем. Это прикосновение было так чудесно, так трогательно и так хрупко, словно он касался крыльев бабочки. Сама кожа Генри была приятной и будто бархатной. Только-только зародившийся призрак того волшебного воспоминания расеялся, стоило вспомнить искренние глаза Генри и его легко сорвавшееся с губ «Ты ведь мой брат». Эдвард заснул, так и не вытерев мокрое от слез лицо. Эдвард заснул, повторяя, как утешение, как оправдание: «Я влюбился в Генри, а не в Роберта. Я влюбился в Генри, а не в Роберта. Я влюбился в Генри…» Но все же коварное сознание на границе сна подкинуло едкую, отвратительную, сжигающее сердце и оставляющее его останки гнить короткую фразу. «Я влюбился в своего брата» • На поляне ужасно жарко, но под деревом, в синей тени, приятно и прохладно. Эдвард читал какую-то книгу, даже не вникая в сюжет. Собрался встать, но тут же замер, потому что на голову обрушилось что-то легкое, пахнущее одновременно горько и приторно. Эдвард нахмурился, огляделся и увидел широкую улыбку, а затем и самого Генри. — Тебе идет. Эдвард улыбнулся в ответ, не желая расстраивать и показывать то, что на душе. Аккуратно снял с головы венок и разглядел эту пышную диадему из огненных маков. Внезапно вспомнил, что означает эти цветы, и почувствовал себя немного смущенно. — Почему? — Не хотелось обижать Генри, и поэтому Эдвард вновь надел на голову венок. Чувствуя себя словно в безопасности. — К волосам подходит. И к коже. — Генри поднял Эдварда на ноги и заставил взять его под руку, направляясь в сторону дворца. Эдварду стало совсем неловко, он почувствовал, что покраснел. — Ты чего? — Устал. Да и жарко. — Почти не солгал. — Как там твои тренировки с даром? — О, кстати о них! И Генри поцеловал Эдварда в щеку. Миллионы, миллиарды мыслей, до этого пролетающие в голове Эдварда, испарились. Щеку жгло, и вовсе не от ожога. Эдвард застыл. Сглотнул. Осознал, что в жизни не всегда все так сложно и больно до выворачивающихся ребер. — Генри… — Видишь, почти не обжигаю, правда? — Г-генри. — Что? — Поцелуй меня. — Эдвард положил руки на плечи Генри, расхохотался громко и заливисто. — Целуй меня, прошу, целуй, чего ты!.. И Генри поцеловал, так шустро, словно ожидал этого разрешения всю свою жизнь. Эдвард улыбался сквозь поцелуй. Он ни о чем не думал.