Недотёпа

Дух солнечного мая опалял зелёные улицы, прохладные речки и свежие лица прохожих. Тёплый воздух щекотал деревья, прогонял из города тоску и уныние, оставляя что-то праздничное в нём. В кабинете Днепровского дух мая отзывался лишь нестерпимой духотой и запахом пыли. Окно закрыто, тёмные занавески тщательно скрывали ослепительно-яркие стёкла. Вода в стеклянном графине нагрелась до градусов тридцати, а в горле всё пересохло от жажды. Родион рассеянно оглядывал непривычный бардак на столе Дмитрия. Документы внахлёст лежали поверх посторонних листов-договоров, какие-то неправильно загнуты, помяты. Под ними виднелись пачки белёсых и тёмно-рыжих таблеток. Скрепки рассыпаны, словно осколки потерянных надежд. Кружится голова. Чернобыль готов смотреть куда угодно, кроме человека напротив. В его сверлящий зелёный взгляд, недовольный и даже насмешливый... – Повтори-ка, – наконец роняет Днепровский. Голос его как-то смягчён. Надломлен, чуть не дрожит. А от страха или гнева – остаётся только догадываться. – Сколько ты сказал… – Всю. – Чернобыль опускает глаза, словно те налились свинцом, и не смог их поднять на товарища Киева. – Всю зону. Километров тридцать, может больше... Мне кажется, пора эвакуировать всех. – От чего такой страх? – Просто... Просто посмотри в отчёте. Уровень радиации выбил из строя все городские дозиметры, это нехорошо. Припять замолчала, я не уверен, что с остальным районом всё в порядке... Точнее, надо ускориться. Киев молча кивает и отворачивается посмотреть время. На какой-то миг Чернобылю показалось, что всё как обычно. Днепровский считает, что авария под контролем, а Родион будто бы и не подозревает, что случилось что-то воистину страшное. Ему чудится, словно в отведённых глазах Киева промелькнуло что-то нежное и до умиления спокойное. Идиллия быстро растворилась в сухости пыльных стен. Дмитрий вновь роняет взгляд на роковой документ. В нём сказано всё. Абсолютно всё сказали там за Родиона, нет смысла что-то уточнять у него самого. Бумага угрожающе зашелестела. Пальцы Дмитрия отстучали тревожную дробь по глади рабочего стола, его взгляд метался по отчёту. В какой-то миг он тяжело вздохнул, тем самым заставив взволноваться Чернобыль. Но Родя молчал. С немерной надеждой и упованием глядел на Киев, на календарь, в котором отмечены красным первые числа мая. С усмешкой вспоминает, что прошла всего пара дней после аварии. Взглянул на правую стену, на которой красовался до тревожности красный плакат "Да здравствует первое мая!" Май... а он дотянет до него? Проведёт ли он этот праздник до эвакуации?.. Мгновения тянулись муторной нитью, щекотливо обтягивали глотку что Киеву, что самому Чернобылю. Шелест резко прекратился. Дмитрий приковал свой взгляд к самой последней странице. Несколько строк было перечёркнуто алой смазанной ручкой, написаны новые слова кривым почерком... Ужасно неопрятно. Чернобыль перед встречей совсем не пересматривал отчёт – взял его из рук машинисток и был уверен, что они перепечатали всё верно. Не стоит пренебрегать доверием к своим же людям... То есть, он совсем не знал и не думал даже, что там есть помарки. Но когда он впервые бросил взгляд на испорченный лист, ему померещилась запёкшаяся кровь. "Может, я кашлял и прикрылся документом?" – в ужасе подумалось ему. Какой растяпа! Только через несколько секунд до него дошло, что это обыкновенная ручка. Такая лебедей рисует в школьных дневниках, вот так страх! Родя нервно усмехнулся своим мыслям, тут же забывая свои опасения и недуги. Киев медленно поднял глаза на Чернобыль. – Ты издеваешься?.. Родион в замешательстве открыл рот, но ничего не сказал. Мрачный взгляд Киева его осадил. Он был готов извиняться и оправдывать своих непутёвых работников за такую оплошность. Лучше: сказать, что это он прямо сейчас подправил какие-то данные. Морально готовился к взбучке и виновато тупил взгляд на несчастном документе.

Но слова Киева переломили его душевный настрой

– Хочешь сказать, что твоя авария взяла и вынесла в воздух… несколько рентген? То есть, в Припяти сейчас тоже... рентгены. Тишина. Сердце пропустило удар. Может, второй, третий... Чернобыль перестал чувствовать вообще своё тело, как что-то родное. Оно стало работать в своём темпе и вовсе не так, как должно работать у нормальных людей. Чернобыль поражённо уставился на Киев, удивлённо моргал. С искренним недоумением глядел тому прямо в глаза, будто ожидал, что Днепровский вот-вот слабо улыбнётся и скажет, мол, и пошутить старому другу нельзя... Должно быть, ошибка. Опечатка работников, которые коряво написали впопыхах что-то не то. Какие рентгены? Микро-, микрорентгены ведь!.. Вглядевшись в крохотные смазанные чёрточки на документе, его замутило. "По последним показаниям... над разрушенным реактором... около 10R, на данный момент ведутся перерасчёты.... Несколько. Это уже называется "несколько"... Чернобыль заставил себя выглядеть непринуждённо. "...предположительно уровень радиации над четвёртым блоком - 50R. В Припяти уровень радиации - 1R..." Пятьдесят. Что-то скрутило живот, пронзило грудь и постепенно начало отпускать... Потрошить, но безболезненно. Чернобыль в полной растерянности сжал краюшек тёмного стола. Глаза мерцают неприкрытым ужасом – Нет-нет-нет, – зашептал беспорядочно, он, вглядываясь в свои размытые пальцы на столе. – Там были другие значения, сегодня мне говорили о других… Это... Ошибка, я... Киев, не дослушав, нервно перебирает документы и чуть ли не кидает тому в лицо нужную бумагу. – Твоя печать, печать твоих сотрудников. И подпись здесь же твоих рук. Родион читает. Медленно, потому что буквы плывут. Чем дольше он глядел на исправления, тем больше переставал улавливать связь с этим миром. – Ладно, эвакуация неотложна. Но сейчас мы должны дождаться ответа от ответственных за ликвидацию и перепроверить кое-что, но в общей сложности, картина не такая плачевная. Неделя, вторая и всё будет. Чернобыль не слушал простодушную речь Киева. Рентгены. Над его городом должны быть сейчас рентгены. А он ещё и удивлялся... Дурачок. Он ведь ещё боялся, видел, что с его телом что-то не то, звонил ликвидаторам на месте аварии, искал в своём городе уезжающих из области работников той самой АЭС... – Всё в порядке. В норме, так сказать. Вы не беспокойтесь - мы всё уладим тут и подойдём к вам на первомайские. А вы готовьтесь к ним. АЭС - не ваша работа." – Но уровень поднялся по дозиметру... – В восемьдесят втором году также было, и ничего – все живы и здоровы. – Такого не может быть, мне сообщали, что в этот раз реактор разрушен. Здесь же такое облучение... – Товарищ, вы меня отвлекаете! Не суйте нос не в своё дело, мы сейчас облучены не меньше вас. Не жалуйтесь, купите йоду. Наверняка Родион уже давно это знал. Просто до этого его старательно утешали и говорили всё, лишь бы он не думал о летальном исходе. А когда диагноз подтверждается... становится и легче водорода, и тяжелее урана в груди. "Правильно. Зарезали меня игрушечным ножом... а я ещё и отрицаю что-то здесь. – Родион! Чернобыль зажмурился. Как… громко. Как же пронзительно звякнули стены от неистового крика. Киев ошалело всматривался в Родю. В зелёных глазах метали молнии. Чернобыль понял, его звали уже несколько минут. Настенные часы позади Киева помогли ему это понять. В порыве отчаянного бешенства Киев вскочил на ноги и что есть мочи хлопнул здоровой рукой по столу. Режущий звон и вытащил Родю из своих раздумий. – Прекрати молчать. Что ты убиваешься чуть что?! – П-простите... Дмитрий Олегович, я... Подумал о том, насколько всё печально выглядит, и... – Воды? - наготове спросил Киев, будто что-то заподозрил. Тот же махнул головой и заставил себя непринуждённо улыбнуться. – Спасибо, пожалуй, вернёмся к те- Поперхнулся. Да ещё и воздухом. Чернобыль вдруг зашёлся в сухом кашле, не в силах его угомонить. Он согнулся на стуле, нагибая своё лицо чуть ли не до колен. Дыхание сводило. В горле что-то застряло, лилось, стекало ни то к желудку, ни то в глотку. Лёгкие рвало. И ни мысли в голове, ни мысли! Сознание прошибло – он ничего сейчас не соображал. "Болезнь..." подумалось ему и голову вскружило покруче, чем на каруселях. От этой мысли он зажмурился сильней. "У того работника АЭС такая же была... Бедняга, как же ему было плохо!" Краем уха Родион услышал суету. В какой-то миг его тянут за шкирку вверх. Чернобыль делает глубокий вдох, сдерживая сильный кашель. В уголочках глаз влага. Дмитрий с неприкрытым испугом глядел на Родиона. Он молча поднёс стакан с отвратительно тёплой водой к его губам, заставил сделать несколько глотков. – Душно, я сейчас открою окна. – проговорил быстро Киев, поставив воду перед Родей. Он уже отодвинул пыльные занавески, впуская до рези в глазах яркий свет в кабинет, как... – ОТОЙДИ! Чернобыль не зная себя подскочил с места. В голову ударила гулкая боль, всё поплыло, но он удержался за угол стола. Киев с едва уловимым трепетом озирается на парня. – Не открывай! – уже тише и жалобней попросил он, морщась от тупой боли по телу. – Не надо, ты же знаешь... – Родион, ты нормальный человек?! Родя слышит в этом голосе раздражение. С треском открывается окно. Легче не становится, но потянуло какой-то прохладой. Тело дало сбой ещё сильнее. Его грубо схватили за плечо и заставили сесть на стул. – Ведёшь себя, как ребёнок перепуганный. – осуждающе процедил Дмитрий и стал что-то искать на столе. – Это опасно сейчас, – стонал Чернобыль, закрывая глаза своей ладонью от необъяснимого желания застрелиться. – Почему ты такой небрежный, почему!.. Чернобыль шумно схватил ртом воздух, почувствовав, как к горлу что-то подкатило. С трудом сглатывает. Стало необычайно жарко. Температура? Но почему он не потеет? Почему его тело пересыхает и стягивает и... в носу так жжёт. Что-то не то. Не так сейчас... – Ошибка… это… я-я знал, но… Не ожидал, что так рано. Я так рано исчезну, вместе с Полиной. Припять пропала без вести, уже слышал? – Мы говорили об этом. Она в безопасности. – Киев, её же оцепили, как собачонку, а во время эвакуации я не мог до неё дозвониться! – Связь оборвали, конечно же не мог. – Неужели с остальными случится то же... так странно в это верить! – грустно рассмеялся Родя, опуская глаза. – Прекрати этот блеф! Чернобыль ошеломлённо наблюдал, как Киев вновь резко поднимает графин и с ярой аккуратностью вливает воду в стакан. Сметает со стола наконец бумаги, нащупывая под ними те самые таблетки и с силой вытряхивает на ладонь две, три, четыре… – Отвратительно, Родя. Я не могу поверить, что ты так ужасно себя ведёшь. Из-за какой-то аварии, что в три дня ликвидируется, опускаешь себя на уровень животного. Веди себя как товарищ, Родион! Чернобыль отпрянул назад, когда Дмитрий попытался вложить таблетки ему в рот. Он инстинктивно сжал губы, но тут же боязливо их приоткрыл. Спокойно. Это же Киев, он не сделает ничего плохого... Семь горьких таблеток оказалось во рту. В этот момент Киев смог разглядеть потемневший от чего-то язык. Какой-то нездоровый на фоне белоснежных таблеток... А по зубам стекало что-то вязкое. Йод, подумалось Киеву. Либо же ему хотелось так думать. Напился йоду, дурачок. К разгорячённым губам Родиона подносят стакан. Так сильно и резко, Чернобыль аж прокусил до крови губу. До брезгливости тёплая и кислая вода… Железная. "А может, это у меня железо во рту?" - проносится стремглав шаловливая мысль у Роди. Пьёт. Старательно пьёт, хоть и трудно от чего-то глотать. Чувствует, как режущий жар разливается где-то в районе желудка, а в груди бьёт ключом обречённость. И что-то липкое, кислое немного... От осознания – что же с его телом сейчас может творится, Чернобылю делается дурно. Он тут же захотел предупредить об этом Киева, ведь, в случае чего, тот может и не понять всё правильно! Но он не станет этого делать. Роде кажется это лишним. Если уж всё так плачевно, то не надо никого напрягать раньше времени, не правда ли? Киеву самому нужно успокоительное, зачем он так тратится на какого-то товарища Родиона? Молчи и улыбайся. Поперхнулся, но продолжил пить. Теряется опора, на которую Родион всегда полагался. Какая-то мысленная точка надежды, рука помощи и взгляд, полный поддержки, слова, пропитанные бодрым духом – он ничего из этого не чувствует сейчас. Может, он даже не со своим Киевом говорит в этот момент. Родя хватает за руку Дмитрия, которой тот держал стакан, но не чувствует, чтобы хватку ослабили. Душа уходит в пятки от какого-то страшного осознания того, что Дмитрий... Нет. Это забота. Простая забота, он ведь не пытается его заткнуть... Не пытается ведь? Когда стакан с тяжёлым стуком поставили на стол, Чернобыль с необычайной силой воли заставил себя ничего не выплюнуть. Желудок отказал ещё день назад, не стоит расстраивать дорогого Дмитрия Олеговича. Чернобыль поднимает потерянный и оробелый взгляд на перекошенное злостью лицо Киева. – Всё. Успокойся. Довольно беспорядков, ты у меня взрослый и умный человек. Должен ведь понимать, что такой бред в серьёз не воспринимают! Чернобыль кивнул. Его тело вновь перестало иметь свой вес в его сознании... Кажется, Днепровский это понял. Точнее, как же иначе объяснить то, что его ухватили за плечи и с тревогой придерживают, чтобы сидел прямо. – Но я же всё знаю, Дмитрий... – зачем-то выдаёт хриплым шёпотом Чернобыль, прикрывает свои поблёкшие глаза. – Я всё это знаю. Не прячься за надеждой, это бессмысленно. Я же чувствую, как мне становится хуже. Мне говорили, что скоро пройдёт, мол, в таких случаях, бывают, продолжают жить... Но так всегда говорят, чтобы не падать духом. Не думал, что ты так слеп к очевидному. Если я умный человек, то, получается, ты глуп? Киев медленно выдыхает. Так шумно, что уже бросает в дрожь от осознания его свирепости в тот миг. Родя сильнее зажмурил глаза, свет из окна неприятно впивался в них. Молчание затянулось. Чернобыль тоскливо улыбнулся. – Расстроился, Дим? Он слышит, как Киев зашипел. «Дурак» цедит Днепровский. Особенно проговаривает «р». Особенно процеживает каждое слово, сказанное им после. Наклоняется к нездоровому лицу Чернобыля. – Недотёпа. Кто тебе позволяет разводить пустую тревогу? Кто тебе позволяет говорить. Ужасные. Вещи. Прямо начальству в лицо? – То есть ты не веришь, что я скоро исчезну? Удар. Звонкая пощёчина осталась на его щеке. Тугая боль взвыла на его чувствительной коже красным пятном. Голова упала в сторону. Он не прикрыл себя. Не закричал. Не застонал, не подал виду, насколько... ему тошно. – Паникёр, – плюнул Дмитрий, и отвернулся от него. Чеканя шаг он отошёл к окну, где цвели яблони, где распускались озорные клумбы, где ходили строем пионеры и голуби дрались за крошку хлеба, брошенную им доброй старушкой. Чернобыль встал. На этот раз держался он удивительно твёрдо. Киев слышал. Но не обернулся к нему. Руки сложены за спиной, волосы, казалось, на загривке встали дыбом... Повисла чарующая тишина. – Прости, – наконец обронил Родион и невероятно мечтательно улыбнулся. – Я не здоров, столько глупостей тебе сейчас наговорил... – Так вот убирайся к себе и долечивайся. – ...Что? Родион озадаченно глядел на Киев. – Ты же должен приехать ко мне на майские. Так будь любезен – приезжай ко мне здоровым. Просто угомонись и веди себя достойно. Я бредящих не понимаю, но паникёров не люблю ещё сильнее. Чернобыль судорожно выдыхает. – А ты прав. Он виновато улыбнулся, покосил на затихший Киев свой примирительный взгляд, но не дождался от того никакой реакции. Родя по-доброму усмехнулся. – Какой же я у тебя...

недотёпа.

Проговорил он это с особенным вдохновением, пока не запнулся. Какой-то странный звук, будто кто-то чем-то поперхнулся. Только тогда Дмитрий решил обернутся и уловить, как Родион прикрывает губы рукой. – Погоди. Хлопнула дверь. Очень осторожно и тихо, чтобы ничего не сломать, не потревожить хозяина кабинета. Стало сразу холодно и пустынно, словно бы тепло пропало насовсем... Прошло время. Минута, две, пятнадцать... Дмитрий словно забылся, и даже сам не понял, как упустил кое-какую важную деталь. На его рабочем столе что-то осталось. Пятнышко какое-то тёмное. Он осторожно стирает его пальцем. Бордовая капля скользнула по дереву, раскрывая свою алую явь. Кроваво-алую явь... Кровь. Киев растерянно посмотрел на свою ладонь. Та, которую до сих пор чуть-чуть покалывало от удара. В лице его отразился искренний ужас. "Я ударил его." – с пугающим спокойствием пронеслась мысль в его голове." Я не скрыл страх. Молодец." Днепровский вышел к охране и попросил их догнать Родиона, вернуть к нему. Те же сказали, что тот давно ушёл. Киев постоял в замешательстве секунду и душа его провалилась в ноющее чувство стыда и тихой злости. – Дмитрий Олегович, вы как-то перестарались на переговорах в этот раз. – Что такое? – обычным тоном спрашивает Киев, но с волнением глядя на одного охранника. Тот нахмурил брови и продолжил тише. – На выходе из здания вашего, чёрненького парня, вывернуло. Закашлялся, чуть не упал, к нему подошли – у него кровь изо рта. Говорит, что помощи не надо. Лицо такое синие, вы бы видели! Вот мы его стали держать, а он как вырвется! Как выбежит куда-то, мы так его и не споймали, во дела!.. Киев приложил к своим сухим губам кулак. В глубокой задумчивости опустил потемневшие глаза, глубоко дыша. Молчал несколько надломленных тяжестью секунд. – Да, – наконец промолвил едва слышно он, – Я правда глуп. То был совсем... не йод.