Неженка

      Сколько бы Санс ни старался казаться отстраненным и грубым мудаком, его всегда вело от случайных прикосновений и спонтанных проявлений нежности. И такая реакция на, казалось бы, незначительные вещи просто приводила Папайруса в восторг. Смотреть, как Санс неловко вздрагивает и кусает губу, как замирает, затаив дыхание, как его уши и щеки краснеют с непривычки — просто превосходно. Все его тело буквально говорит (кричит), что ему такое нравится, но он ни разу не признавался в чем-то подобном. Папайрус на секунду задумывается, ведь брат, по сути, никогда не проявлял особого недовольства, — неважно, что делает Папайрус, — Санс всегда поддается и принимает. И Папайрусу было бы этого достаточно, не будь он жадным и циничным говнюком. Ему нужны слова. Даже если кажется, что Санс в жизни не скажет чего-то подобного, Папайрусу плевать. Он всегда добивался своего, особенно в отношении Санса.

***

      Мысль затискать Санса до смерти кажется ему великолепной, вот только его цель — признание, а не скоропостижная братская смерть (хотя и в этом, если подумать, тоже есть плюсы). Потому раздразнить его — обреченный на успех план, и Папайрус самодовольно хмыкает своей несомненной гениальности.       Действовать он принимается с самого утра, как обычно, просыпаясь раньше брата (если тому, конечно, удается уснуть) и ровными шагами направляясь в его комнату, предвкушая победу нового дня.       Дверь Папайрус прикрывает аккуратно и решительно входит внутрь, старательно игнорируя странный неряшливый ураган мусора в углу.       Санс спит тихо, используя одеяло как длинную подушку для обнимания, его грудь почти не поднимается от неслышимых вдохов. Папайрус опускается на край матраса и рассматривает его спокойное лицо. Он мягко гладит брата по голове, вплетает пальцы в лохматые волосы, опускает руку к загривку и наклоняется ближе; щекочет шею дыханием и оставляет на ней невесомые поцелуи. Санс, как и ожидалось, тихо-тихо начинает мычать, покрываясь мурашками. Он всегда спит чутко и просыпается от малейшего прикосновения, и именно это Папсу и нужно.       Ресницы Санса дрожат, он плавно опускает руки на плечи брата, слабо придерживает и тянется к нему плотнее, начиная дышать через открытый рот немного хрипло, и подставляет шею удобнее. Папайрус, оставляя на плече Санса коварный смешок, плавно опускает ладонь под растянутую футболку и медленно, вынуждающе водит пальцем от поясницы до лопаток, затем мягко щекочет бока и чувствует дрожь на чужом теле. Санс, зажмурившись сильнее, выпускает тихий хриплый стон, и Папайрус направляет руку к его животу, так же томительно и нежно, опускает ниже, почти цепляя резинку спортивок.       Санс утыкается лбом ему в плечо и бессвязно что-то бормочет с закрытыми глазами. Щеки его полыхают, губы слабо дрожат от улыбки и невозможно нежных ощущений. Под руками Папайруса кожа будто плавится, мурашки бегут будто не по коже, а где-то внутри, где тянется щекочущее чувство приятной близости. Санс точно не понимает, спит он еще или нет, но плечи брата под своими ладонями он ощущает трезво и четко. И жмется к нему доверчиво, приоткрывая глаза, чтобы заглянуть в лицо и найти чужие губы.       И как-то он упускает момент, когда брат рывком сбрасывает с его ног одеяло и отбрасывает его самого назад. Санс раскрывает широко глаза и смотрит в упор на брата растерянно, смущенно и даже встревоженно. В глазах Папайруса сверкает что-то озорное, самодовольное.       Папайрус поднимается так же резко и поворачивается к брату лишь для того, чтобы оценивающе рассмотреть его лицо, насладиться замешательством в глазах. Санс все еще дышит через приоткрытый рот, глупо моргает пару раз с горящими щеками и, осознав ситуацию, чуть стыдливо отворачивает голову в сторону, кусая губу.       — У тебя двадцать минут, я жду тебя внизу, — говорит Папайрус вкрадчиво и скалится, довольно щурится, напоследок взъерошивая волосы Сансу еще больше, и под его беспомощный и растерянный взгляд удаляется из комнаты, победоносно топая каблуками.

***

      Папайрус знает, что рассеянность брата тянется с утра. Может, он еще не проснулся полностью, а может, план Папайруса действительно работает, и Санс действительно ждет от брата следующих действий. Этой мысли Папс не может не улыбнуться.       Он провожает брата до поста и смотрит на его лохматый затылок пару секунд. Несколько снежинок путаются в его волосах. Санс же бесцельно смотрит в снег под ногами, кутается в воротник свитера, почти пряча в нем подбородок, и в целом летает в облаках.       — Погоди, — прерывает Папайрус его плавную нить мыслей, и брат послушно поднимает на него спокойный взгляд, высвобождает щетинистый подбородок из тепла свитера и предвкушающе облизывает губы, дергая бровями и головой, вынуждая продолжить.       Папайрус хмыкает, дергая уголками рта, и подходит к Сансу вплотную. Цепляется в меховой воротник его куртки, тянет на себя, заставляя брата подняться на носочки, и наклоняется к нему сам. Снег скрипит под подошвой тяжелых кед и под высоким каблуком сапог. Санс хватается теплыми ладонями за его плечи, вкрадчиво смотрит в глаза из-под прикрытых век, и глаза его доверчиво блестят. Между их лицами образуется приятное тепло. Папайрус касается уголка его губ, оставляя невесомое касание, что обжигающим теплом зажигает румянец на лице. Красный шарф подхватывает ветер и мощными порывами дергает вперемешку со снегом. Папайрус отстраняется, когда брат, закрыв глаза, тянется углубить поцелуй и в замешательстве хмурится, смотря снизу вверх будто обиженно.       Ледяной ветер бьет по горячим щекам и тает, потому что холода Санс уже не чувствует. Он отслеживает продолжительный взгляд брата, его еле заметное смущение и скрытую улыбку под искрами глаз.       Папайрус отпускает его воротник, выпрямляется и касается рукой лохматой макушки. Холодок редких снежинок не чувствуется сквозь перчатку, зато оцепенение брата меняется кротким вздрагиванием, и это он ощущает прекрасно.       — Все, можешь идти, — твердо завершает гвардеец, закрывая голову брата теплым капюшоном.       И Сансу не остается ничего, кроме как моргнуть пару раз в замешательстве, провожая высокий силуэт растерянным взглядом.

***

      Дверь громко и неожиданно захлопывает ветер, и Санс бы вздрогнул, если бы у него были силы на испуг. К вечеру разошлась метель, и он отряхивает куртку от снега, недовольно бормоча ругательства. Придется повесить сушиться.       — Я дома, — говорит он на выдохе больше самому себе, ловя взглядом шарф брата на полке.       Ленивыми шагами он перебирается в кухню, оставляя после себя талый снег в прихожей, и открывает холодильник больше по привычке, чем от голода. Он чувствует себя немного обманутым, потому что Папайрус вел себя так, будто обязательно придет к нему в перерыв. Или не в перерыв — сделает вид, что патрулирует дверь в Руины, хотя прекрасно знает, что это территория Санса. В любом случае, он так делал всегда, и Санс его ждал, укутанный в собственный капюшон и спрятав нос в высоком воротнике свитера. Он даже в бар не заходил и почти не спал, — он все думал, когда его брат соизволит припереть свою задницу в узких кожаных штанишках и выкинуть какую-нибудь хрень, от которой Санс снова будет непонимающе хлопать глазами и краснеть.       Внезапно он чувствует прилив раздражения и обиды и недовольно хмурится, фыркая. Конечно, Папайрус его изводил. Конечно, он опять задумал какую-то тупую игру, в которой страдать должен почему-то именно Санс. И конечно Папайрус никогда не признает, что это не имеет смысла, потому что, черт возьми, Санс и правда надеялся на какое-то внезапное появление его брата на посту, внезапное проявление нежности и внезапную ласку. И пошел в жопу этот Папайрус, потому что Санс действительно заебался играть со своими чувствами.       Он закрывает холодильник сильнее, чем следует, и совсем забывает о пустом желудке. Он громко поднимается по лестнице, прежде кидая куртку куда-то в сторону дивана. И с каждой ступенькой, с каждым шагом наивное чувство несправедливости разгорается в нем. На пару мгновений он останавливается у двери брата, бездумно пялится в угрожающие надписи и стикеры на ней. Он думает, что это действительно тупой повод для злости, и что он просто устал, а от Папайруса никогда не стоит ожидать чего-то хорошего, вот только эта мысль вылетает из его головы в ту же секунду, когда ладонь сильно сжимает ручку двери. Он врывается в комнату, почти снося дверь с ноги, и, какой ужас, даже не стучит перед этим. Папайрус, наверное, разозлится, но почему его должно это ебать, если злой сейчас он сам.       — Я думал, нельзя быть большей мразью, но ты, блять, бьешь все рекорды! — он порыкивает, словно какая-то бешеная псина, может, не зря на него Папс все же ошейник нацепил, может, еще о наморднике стоит задуматься.       Папс смотрит на него удивленно, будто совсем не ожидал его тут увидеть, будто после всего брат бы не полез к нему, рыча и лая.       На пороге Санс не задерживается, агрессивными тяжелыми шагами добираясь до кровати, на которой сидит Папайрус собственной персоной, сложив ногу на ногу и осматривая Санса скептическим взглядом, даже когда его лицо оказывается ближе, чем ему обычно дозволено. Санс скалится, хмурится и почти кусается, и Папайрус все еще совершенно невозмутим. Матрас кровати прогибается, когда Санс залезает одним коленом и, сдаваясь, утыкается макушкой ему в плечо, опуская голову. Похабная улыбочка расползается по лицу Папайруса. Он самодовольно щурится и кладет ладонь брату на голову. Все проходит идеально.       — Извини, — бормочет Санс почти неразборчиво, мотая головой и думая, что у него нет никаких причин не подыграть брату. — Я… я думал, ты придешь ко мне на пост, — признается он, сглатывая ком обиды и чувствуя, как раздражение тает, когда ладони брат переводит на шею, когда заводит их к затылку и наклоняется к его бритому виску. Санс прикрывает глаза, расслабленно моргает, волны тепла от затылка будто распространяются по всему телу. Приятно.       — А ты соскучился? — Папс улыбается шире, прощая брату неожиданный всплеск эмоций. Он нащупывает пальцами застежку ошейника и щелкает ремешками, снимая его с Санса на ночь. Санс тихо угукает. — Вот это преданность, — звучит немного насмешливо, но это действительно так. Папайрус оттягивает ворот свитера и целует шею поверх синяков и укусов. Санс сцепляет свои пальцы вместе, неровно дышит и трется головой об плечо, ждет, когда брат оставит новый кровавый укус или четкий след, но тот лишь плавно водит губами, щекочет дыханием и обнимает Санса за затылок.       Дразнит. Все еще.       Санс стискивает зубы и шумно выдыхает, пока брат вдумчиво водит длинными пальцами по отросшим волосам, и Санс внимательно прислушивается к теплым импульсам родной души, чтобы хоть как-то отвлечься.       — У тебя очень мягкие волосы, — почти шепотом замечает он, чувствуя, как Санс тянет голову за его рукой, и хмыкает. Ну конечно.       — Я просто пользовался твоим шампунем, — Санс чуть скалится. Папайрус не любит, когда его вещи трогают.       — Теперь ты пахнешь как я.       Санс хмурится.       — И бальзамом твоим пользовался.       Он чувствует, как ладонь все же сжимается на волосах и чуть тянет, и Санс почти улыбается, пока снова не чувствует приятные поглаживания.       — Что ж, твоим волосам это явно пошло на пользу, — он мягко целует его за ухом, и Санс резко отодвигает его от себя, сжимая пальцы на плечах, и смотрит в глаза исподлобья.       — Все, достаточно, — он мотает головой и тяжело дышит, и просто не может не заметить, как брат смотрит на него.       Папс хмыкает, пока внутри качаются фонари терпеливого ожидания.              Он выиграл.       — Не нравится?       Санс растерянно хмурится. Конечно, нравится. Ему нравятся любые прикосновения брата. Не совсем понимая, к чему тот клонит, Санс стискивает зубы.       — Я не неженка, — говорит он, порыкивая, с красными от смущения щеками и хмурым видом. Папайрус ликует.       — Я такого не говорил, — и снова гладит его по голове, и Санс ожидаемо вздрагивает, затихает и остается в полнейшем замешательстве. Он не хочет чувствовать себя глупо. Хотя ему уже, кажется, плевать, и с резким вздохом он опускает плечи, вновь ложась головой на широкое плечо. У него был тяжелый день. — Я просто хочу знать, что ты чувствуешь.       Никогда его это не волновало, думает Санс, они просто трахались, он слушался Папайруса, приспосабливаясь к его странным наклонностям, и всех все устраивало. Санс скептически фыркает, закатывая глаза. По телу бегут мурашки от этих невыносимых прикосновений, ему почти противно, но так приятно, приятно, приятно.       — Ага, как же, — недоверчиво бурчит он себе под нос, сжимая губы в плотную линию.       Папайрус поднимает его за подбородок, и Санс отводит голову в сторону, открывая шею. Папайрус ведет поцелуи от угла челюсти по шее к плечу, насколько позволяет свитер, и Санс, краснея, кусает губы вновь, ожидая, когда брат наиграется.       — Что ты чувствуешь, — спокойно повторяет он. Санс сжимает чужую футболку зубами и тихо мычит. По коже проходят мягкие импульсы тепла, и становится жарко-жарко от смущения. Папс, опуская руки к краям свитера, проводит языком по следам от зубов и ярких синяков. Санс сглатывает, разжимает зубы и чуть дрожит, цепляется пальцами за ткань футболки Папайруса на груди. У него кружится голова и он знает, что Папайрус вынуждает его, заставляет говорить очевидные вещи, которые говорить очень сложно. — Ну?       — Щекотно… — мямлит он куда-то ему в плечо, и Папайрус задирает его свитер вверх, плавно поднимаясь руками по позвоночнику. — Щ-щекотно немного, и, эм, приятно. Наверное…       Папайрус кладет руки на его горящие щеки и заглядывает в красное лицо, пока Санс стыдливо отводит взгляд. Папс выдыхает как-то облегченно свободно, наклоняется вплотную и целует, наконец, в губы. Санс обнимает его за шею, закрывает глаза и углубляет поцелуй очень нетерпеливо, зарывается руками в длинные волосы, почти путается, кусает брату губы и прижимается сильнее, даже когда не хватает дыхания.       — Мне нравится, — признается он, краснея до кончиков ушей, позволяя брату удовлетворенно поставить галочку в своем списке достигнутых целей. Санс редко говорит о своих чувствах, и это действительно победа.       — Ты сегодня очень послушный, — Папайрус довольно прикрывает глаза, приглаживает взъерошенные волосы брата и целует куда-то в макушку.       Санс вновь чувствует табун мурашек, чувствует как внутри что-то плавится, тянется и стучит, и целует брата в шею, несильно кусает и зализывает, царапает колючей щетиной, почти трется головой, как кот, тихо мурлыкая ответ.       — И что я заслужил? — он поднимает на него взгляд.       — А что ты хочешь?       Санс вскидывает брови от такой свободы выбора, отстраняется, стягивает с себя теплый свитер, бросая его куда-то на пол под осуждающий взгляд, и, моргнув пару раз, дергает губами.       — Я посплю у тебя сегодня?       Санс звучит почти невинно, но с этим образом он распрощался давно и навсегда. Улыбка выходит кривоватой, и он нервно пожимает плечами. Папайрус, если честно, ожидал другого. Он снисходительно качает головой.       — Хорошо, но свитер ты поднимешь и уберешь в шкаф.       Санс тихо смеется. Ему определенно нравится все происходящее.       — Есть, босс.       И все же засыпает он раньше, оставляя свитер валяться на полу.