Дай мне шанс.

— Явился, блять! Не запылился! — с кухни раздался мужской недовольный голос с лёгкой хрипотцой, впрочем, как и обычно. Ацуши аккуратно подтолкнул младшую сестрёнку, преданно ждавшую его самого возле подъезда, в их общую комнату. Нельзя ей видеть то, что происходит каждый день дома. Альбинос хочет, как никак, вырастить из неё хорошего человека, а не жестокого. Прямая противоположность отца. Кёка бесшумно сняла свои потёртые туфельки и на носочках пробралась в дальний конец квартиры, аккуратно приоткрывая обычно скрипящую дверь, но в руках девочки она всегда легко поддавалась. В руках девочки, если честно, вообще абсолютно всё ладилось — в них даже легко и приятно засыпать. Куда лучше, чем на полу. Накаджима быстро снял обувь и, пока чужой голос вновь не раздался, отправился на кухню. Пожалуй, это было последнее место, где он бы хотел сейчас находиться. — Где ты шлялся полдня, а?! — отец сидел на своём месте за столом, за которым Ацуши и Кёка не появлялись уже несколько месяцев. — Тебе вчерашних пиздюлей не хватило?! Отвечай! — В школе, — робко сказал Ацуши, но, прокашлявшись и проглотив ком, осевший в горле, уверенно поправился: — Я был в школе. — В школе был, да? Тебе не было ещё стыдно за то, что родился таким, м?! Не стыдно?! — отец уже не сдерживал крик, вцепившись одной ладонью в чужие белые волосы, и тянул сына тем самым на себя. — Посмотри на свои глаза, а! Семнадцать лет, блять, ему! Да лучше бы тебя высосали в абортариях, чем видеть такого урода у себя в сыновьях! — мужчина замахнулся. *** Стоя перед зеркалом в ванной, Ацуши бы подумал, что все болючие гематомы на теле — маленькие кусочки космоса, поедающие его бледное тело, желающие унести его с собой на небо, светиться по ночам и падать изредка. Было бы красиво и совсем по-детски. Обилие фиолетовых и синих пятен отчасти пугало. Где-то вскольз по ребрам находились и зеленоватые, желтоватые, красноватые, почти уже прошедшие синяки. Они уже не болели так сильно, можно сказать, и вовсе не болели, по сравнению с тёмными участками, но всё равно портили эстетику. Хотя мог ли говорить о эстетике Ацуши? У него нет новомодных шмоток, а телефон и вовсе не последней версии какого-нибудь дорогостоящего бренда. У него слишком белые волосы, слишком неестественные глаза, слишком сильная худоба... Кому нужен подобный оборванец, если даже собственный отец отрекается от него? Накаджима залез в ванну прохладной воды, приступая к водным процедурам. Это отрезвляло, не позволяло расслабиться до конца. Можно ли было вообще расслабляться дома? Отчасти. Отец, кажется, даже позабыл, что Ацуши и Кёка могут спать и жить в отдельной комнате. Кажется, он вообще забыл, что тут есть комната. Кажется, он забыл, что есть Кёка. Кёка... Она, пожалуй, самый славный ребёнок, растущий в зверских условиях. Её не хочется впускать домой, чтобы она не видела этот очередной беспорядок, чтобы она не пряталась где-то в комнате и не говорила шёпотом каждый раз, чтобы она не слышала крики отца. Хочется дать ей хороших родителей, здоровую еду, самые разноцветные книжки, самую мягкую одежду, вовсе не эту рутину. Полгода, и Накаджиме исполнится восемнадцать. Восемнадцать — большая цифра, не так ли? Можно работать в полную силу, получать хорошую зарплату, снимать квартиру или хотя бы комнату где-то подальше от отца и жить спокойно — без бойни, без криков, без страха... И Кёка, она заживёт полной жизнью. Ацуши с радостью даст ей всё, в чем бы она не нуждалась. Да хоть в каждое воскресенье он будет водить её в цирк и покупать сладкий блинчик с мороженым!А пока, нужно заняться учёбой. Хорошая учёба — бюджетное место в университете. Выходя из ванной, подросток быстро и тихо прошмыгнул в свою комнату, чтобы не разбудить нерадивого отца, уснувшего за просмотром очередного футбольного матча по телевизору. Неудивительно. Войдя в комнату, альбинос заметил, что Кёка уже уснула на футоне. Видимо, она читала учебник по литературе, поэтому рядом он и лежит. На столе лежит открытая пачка солёных крекеров. Наверное, они ещё в ящике засохли. Надо бы купить ещё еды для них обоих. Пособие, правда, заканчивается, но скоро придет и новое. Накаджима бережно укрыл сестрёнку пледом и взял в руки свой телефон, на который, между прочим, звонили и звонили, не переставая. Повезло же Ацуши, что он не забыл поставить телефон в беззвучный режим. Он широко открыл окно и вышел на маленький балкончик, куда окно и ведёт. Зачем сюда вообще поставили окно?... Никто не знает, но хотя бы наличие маленькой площади на уровне седьмого этажа, огороженной хрупкими железными прутьями, уже радовало. Альбинос прикрыл окно, чтобы не разбудить Кёку, облокотился на перила и взял трубку. Из телефона послышался знакомый голос: — Я уже думал, что и вправду не возьмёшь трубку. Ацуши лишь глубоко вздохнул. — Можно было и не долбить по пятьсот раз, как только ты пришел домой. Я был занят. Ты что-то хотел? — Хочу поболтать с А-цу-ши-ку-ном! — распевая и потягивая гласные, произнес Осаму. — Зачем тебе вообще нужен я, если у тебя полшколы, если не вся, пляшут под твою дудку? — в ответ Осаму рассмеялся. — Ацуши-кун, неужели ты считаешь, что они могут доставить мне удовольствие так, как ты? Повисла неловкая пауза, Дазай смело бы поспорил на всё, что угодно, что Ацуши поалел, и ни разу бы не проиграл. — Я сексом не интересуюсь, — уверенно пролепетал Накаджима. — Я и не про секс, глупыш! Они все представляют собой лишь оболочку, без изюминки и искренности. Они червствы. А по тебе видно многое, потому что ты уникальный! — ...если тебе что-то нужно, то говори сразу, не тяни время. — Я хочу твоей дружбы, Ацуши Накаджима. Позволишь? — Зачем мне твоя дружба? — искренне не понимая, спросил альбинос. Его личная жизнь каждый день в опасности, он сам не знает, выживет ли он сегодня, завтра или послезавтра. Ладно, пусть будет так, но зачем кому-то связываться с таким ничтожеством? — Вообще-то, я бы открыл для тебя множество дорог в школе. Я популярен, следовательно, популярен и ты, — парировал Осаму. — В крайнем случае, я могу диктовать тебе расписание на сегодня, чтобы ты не прислонялся вплотную к грязной доске для того, чтобы увидеть что-либо. — ...неужели я прямо так и выгляжу?... — неловко промямлил Накаджима. — Я немного преувеличил, солнце, ты всегда выглядишь отпадно. — Солнце? Серьезно? — Не мило? — Странно. — Если это для тебя кажется странным, то я могу называть тебя-... — Мне пора спать, — перебивая, твердо сказал Ацуши. — Уже? — Осаму взглянул на настенные часы в своей комнате. — Сейчас всего лишь полдевятого! — Я всегда ложусь в это время, это неудивительно. — Мама заставляет? Ацуши молчал. Секунду, пять... Мама... Интересно, где она сейчас? Отец часто в порывах злости кричал, что она смоталась с каким-то «мудаком», что оставила двоих оборванцев на его голову. А счастлива ли она сейчас? Может, у нее совсем другая семья, а старую даже и не вспоминает? — Ацуши-кун, ты здесь? Всё хорошо? — голос одноклассника разбудил его. Осаму нутром чувствовал, он сболтал что-то неуместное. — Всё в порядке, — голос предательски дрожал, но Ацуши уверенно сдержал его. — Я должен идти. — Хорошо, Ацуши-кун. Встретимся завтра, — мягко сказал Осаму, словно сонным голосом, хотя до этого он возмущался над тем, что собеседник ложится в такую рань. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, э-э... — Ацуши совсем растерялся. Подумать только, он ведь даже не знает его имени! Но Дазай быстро просёк. — Меня зовут Осаму Дазай, но ты можешь звать меня так, как хочешь. Хоть оболтусом. — Оболтусом?... Это будет крайне неуважительно, Осаму. Спокойной ночи.