гуталиновое солнце

      Спальня погружена в непроглядный душный мрак. На половицах отпечатан прямоугольник света, но не более - солнце не проникает в помещение, оставаясь вместе с беззаботным летом где-то за пределами квартиры, не желая и шага ступить в эту обитель тьмы. Осаму ладонью смахивает с лица почерневшие мокрые пряди, но взгляд его остается прикованным к отпечатку солнца, последней детали, напоминающей ему о том, что мир вокруг него существует. В минуты, когда разум воспален от долгого бодрствования и перенасыщен всеми благами человечества, придуманными лишь для того, чтобы отвлечься, подобное состояние ему не чуждо, скорее даже привычно. Любая мелочь может привлечь внимание, и он, не в силах противостоять свинцовым мыслям, безропотно подчиняется этому неясному состоянию - в такое время мужчина пугает окружающих своими чересчур пустыми глазами и бесконечной усталостью, что пробивается сквозь многочисленные слои наносного веселья. Сил держать маски не остается.       Оглушительно проезжают машины за окном.       Осаму отрывается от прямоугольника света, за которым следил бесцельно последнюю четверть часа. Ощущая каждой мышцей тела перенапряжение, он закрывает лицо руками, упираясь локтями в колени. С волос продолжает капать вода, но Дадзай от этого отмахивается - его на душ, чтобы смыть с себя пропитавшийся за ночь алкогольный запах, хватило едва, что уж говорить о сушке волос.       После долгих часов в каком-то дешевом баре, построенном только для того, чтобы случайные пьяницы напивались там в стельку, сил не оставалось совершенно. Глушить мысли виски - все еще дерьмовая идея, ведь размышлений от этого становится больше, но Осаму продолжает поддерживать эту вредную привычку. Может, в дань прошлому, где нашли себя уютные заведения с желтым приглушенным светом, выдержанным хорошим алкоголем на дне граненного стакана и звоном льда о стекло. Жаль, конечно, что в сторону Люпина Дадзай теперь и шагнуть боится, избегая как может болезненных воспоминаний. Но в конечном итоге избегание всегда превращается в преследование, как бы он не пытался этому помешать.       Вчерашний вечер пришелся на пик воспоминаний. Мужчина не знал, что именно поспособствовало подобному раскладу - приближающаяся годовщина смерти, недавнее посещение кладбища или случайная встреча с Анго, который для его не такой уж и всемогущей личности оставался напоминанием о первом друге. К разгару рабочего дня внутри билась лишь мысль о том, что срочно необходимо не то что напиться, а надраться от души - так, чтобы голова стала кристально чистой, девственно белой, без единого образа. Дошло до того, что на придирки Куникиды он отзывался раздражением и хмурыми острыми фразами вместо обычных шуток, а Накаджима оглядывался обеспокоенно на наставника каждые десять секунд. Последнее особенно царапало, так что после окончания работы Дадзай, не обращая и грамма внимания на оклики Накаджимы, тут же направился в первый приглянувшийся бар.       Сейчас, по-хорошему, надо бы лечь спать, думает отстраненно Осаму, вслушиваясь в то, как оглушительно падают капли воды на половицы. От кратковременного желанного забытья мужчину останавливал страх. Или, точнее, знание о том, что его наверняка начнут мучать кошмары с последующим параличем. Хотелось хоть ненадолго отсрочить выматывающие повторяющиеся образы чужих смертей и нечеткие галлюцинации. В этом, возможно, и заключался характер Осаму - покорно принимать боль, но избегать ее до последнего. Хотя это уже излишняя лирика.       Услышав стук в дверь, Осаму вскидывает голову, вслушиваясь и одновременно с этим пытаясь нашарить поблизости оружие. Привычки прошлого дают о себе знать - в квартиру одного из членов исполкома редко когда заявляются добродушно настроенные или хотя бы не ненавидящие владельца дома люди.       "Это все в прошлом" - раздраженно напоминает самому себе Осаму. Он уже не мафиози, чья жизнь наполнена покушениями - Мори в приступе благодушия и далеко идущих планов добился того, что его бывшего воспитанника больше никогда не побеспокоят враги Портовой мафии. Из этой организации личность Осаму Дадзая была давно и начисто стерта, и привычки той поры его жизни необходимо оставить там же.       На пороге ожидаемо переминается с ноги на ногу Накаджима Ацуши. Мужчина не уверен, что именно он должен испытывать на этот счет - теплоту от чужого беспокойства или раздражение из-за чересчур назойливого проявления заботы. Каким бы не был ответ, он все равно ничего не меняет. Отойдя на пару шагов, Осаму рукой указывает на темную прихожую, приглашая гостя войти в квартиру.       Взгляд Накаджимы явно цепляется за покрасневшие следы недавних ран, украшающих все тело мужчины - от икр ног до шеи, не затрагивая лишь лицо. Одежда, более открывающая, нежели скрывающая, в этом только помогала - что, в самом деле, могли спрятать свободная футболка и шорты? Но Дадзаю игра в нормальность приедалась за все время вне дома, когда он был вынужден закрывать свое тело, тревожа раны, чтобы не получать взгляды наподобие тех, которые младший сейчас кидает на него. Ощущение не самое лучшее, однако привычное, так что Осаму закатывает на это глаза и проходит внутрь квартиры. Накаджиме видеть его ужасное тело не впервой, потерпит, а вскоре может и вовсе перестанет жалостливо хмуриться.       - Вы ведь до утра в баре выпивали? - выпаливает без капли такта Ацуши, стоит ему усесться привычно на краю стула в крохотной кухне. Осаму позволяет улыбке расплыться на губах, пока он ставит кипятиться воду.       Кухня в его квартире находится на солнечной стороне. Обыкновенно это неимоверно раздражает, но сегодняшний день все же исключение. Нынешнее солнце в зените - яркое, палящее, свет оставляет обжигающе-белый, и тени от этого света совершенно черны. От такого солнца всегда становится холоднее, даже если линия термометра останавливается на отметке в тридцать градусов. Осаму отрывается от чернильных очертаний мебели в момент, когда оглушительно закипает вода. Накаджима продолжает впиваться в него взглядом, молчаливо дожидаясь ответа.       И все же поспать ему необходимо в ближайшее время.       - Почему тебя это так волнует? - спрашивает очевидное мужчина. Он знает едва ли не все - и как Ацуши, бывало, ночи просиживал вблизи реки, где произошла их первая встреча, и про его ненавязчивые, практически незаметные попытки оградить старшего от губительного влияния на самого себя, и то, что мальчишка впервые и так по-юношески пылко влюблен. В какой-то степени, это до отвратительного трогательно. Осаму только жалеет, что Ацуши, сирота, которому самому так необходима всепоглощающая любовь, свои чувства растрачивает столь бездарно. Выбери он кого-то иного, у него был бы шанс излечиться от травм прошлого. С ним так не выйдет, к сожалению.       - Я беспокоюсь о вас, Дадзай-сан, - разбивает одной фразой все рассуждения наставника Накаджима.       Для Осаму обычно ограничивать себя, чтобы не пострадали те люди, которых он любит. Он прекрасно осознает все острые стороны своего характера, осознает, что с тягой к смерти нечего ему искать теплоты других людей, и в определенный момент он, как ему показалось, научился молча проглатывать горечь от очередных неудач в отношениях. Это привычно и почти даже не больно - отталкивать симпатичного ему человека, надеясь, что с кем-то иным у него сложится лучше; специально оканчивать общение наиболее отталкивающим образом - взрывая чужие машины, к примеру. Не больно, повторяет Осаму по слогам, стараясь уверить собственный разум в этой откровенной лжи.       Накаджима, конечно, не рушит всю идеологию Дадзая одним своим появлением. Он просто стачивает ее постепенно, оставляя лишь жалкие осколки от тех броских и смелых выводов, сформировавшихся в момент очередного алкогольного забытья. Иногда мужчина испытывал острое желание позволить ситуации развиваться свободно, а себе - плыть по течению, на один раз забыв обо всех обещаниях.       Но мальчишка стал ему слишком дорог, чтобы разбивать его личность по одной своей прихоти.       - Это излишне, - кидает он без тени улыбки. Словно очерчивает границы - ты мой подопечный, но не смей заходить дальше положенного. Все, что тебе достается - знания, опыт и крохи эмоциональной привязанности, проявленные скорее по неосторожности. Ацуши, умный малый, понимает все без слов, потупившись и отвернувшись.       Но дальнейших слов Накаджимы мужчина не предвидел.       - Я постараюсь, чтобы мое беспокойство больше не казалось вам лишним. Обещаю, - а взгляд у мальчишки тем временем продолжает гореть.       Сперва Осаму застывает, заслышав такое очаровательное в прямолинейности обещание-признание. Он внезапно ощущает прилив нежности, глядя на скромно устроившегося в его квартире парня, глаза которого так вызывающе блестят - отговаривайте сколько угодно, но я своего добьюсь. Мужчина заливается ненадолго теплым смехом, а отсмеявшись, тянется к Накаджиме, чтобы неожиданно ласково потрепать его по волосам.       - В таком случае, я буду ждать.