Сны на двоих

– Сань! Какого дьявола вообще? – Фима, стащив друга с подоконника, встряхнул его, крепко держа за плечи. Голова мотнулась на тонкой шее, как пушистый шарик одуванчика на гибком стебле. – Морского, – вяло огрызнулся Санёк. Эй, моряк! Ты слишком долго плавал, – загудела вместе с нарастающей головной болью навязчивая песенка из старого кинофильма. Не моряк Санёк. Никогда и не был. Мальчишками они замирали перед экраном, отыскивая в телепрограмме приключенческие фильмы. Мечтали о парусах и крыльях. Даже ходили в кружок с таким названием в бывший Дом пионеров. Пионеров давно уже не было, а старенький Пал-Михалыч всё ещё учил ребят вдумчиво и неторопливо крепить детали к умопомрачительным моделям старинных бипланов и величественных парусников. Кино и книжки, игры и песни, увлечения и мечты – всё у таких внешне непохожих друг на друга коренастого темноволосого Фимы и тонкого, как тростинка, белокурого Санька было общее. Поэтому их ничуть не удивляло и не пугало то, что и сны видели они одинаковые. Даже забавляло: начнёт один пересказывать пригрезившиеся приключения, а второй поправляет – здесь ты забыл, а вот тут приврал. Запамятовать мог Фима, а насочинять, чего не было, – Санёк. Если первого Пал-Михалыч на занятиях «Парусов и крыльев» хвалил за умелые руки, то второго – за то, что развлекал кружковцев историями, порой так ловко переиначенными, что и не разберёшь, из фильма это взято, из вечерних теленовостей или всё от начала до конца безудержная Санькова фантазия. А, может, и сон – из тех, что у них с Фимой были на двоих. Мечтали они вдвоём пойти в мореходку, но не сложилось. Когда выяснилось, что Саньку туда дороги нет из-за стремительно падающего зрения, Фима ушёл после девятого класса в индустриальный колледж, где в совершенстве освоил работу на токарном станке и получил на время учёбы отсрочку от армии. Служить отправился двадцатилетним и кандидатом в мастера спорта по дзюдо, армейские «деды» его не доставали – побаивались. Санёк тем временем окончил одиннадцать классов, вместо книжек о морях-океанах начал штудировать заумные монографии и поступил на исторический факультет. Казалось, их ничто уже не связывало, кроме детских воспоминаний. Сколько школьных дружб разлетается вдребезги, столкнувшись с бетонными глыбами условностей взрослой жизни! Но ребятам продолжали сниться одни на двоих фантастические сны. В то памятное лето Фима уже маршировал в солдатских сапогах, а Санёк с ребятами со своего исторического отправился на археологические раскопки. Выскочив зачем-то ночью из вагона на глухом полустанке, он отстал от поезда. Нашли его спасатели через трое суток. Санёк уверял: не помнит, что было. Фима же чувствовал – тот лукавит, не было и нет никакой амнезии. О таком никому не рассказывают, чтобы не отправили к психиатру, но… такое не забудешь. Сам Фима отлично помнил те свои тревожные сны, героем которых оказался Санёк. Слишком реалистичные это были кошмары. Фима чуть не сорвался выручать друга, и не армейская дисциплина остановила его. Что-то иное – зловещее, незримое, тяжко давящее, мрачно живущее в тех снах – приказывало: осознавая по полной, но не двигайся с места, ничего делать не смей. Наблюдай в деталях, но изменить что-либо не моги – ни наяву, ни во сне. Хотя казалось бы – твой ведь сон, ты хозяин в нём. А оно вон как повернулось… Фима смотрел с тоской и ужасом, как Санёк выбирался из засосавшей его наполовину чёрной трясины, а потом долго брёл по высохшему морскому дну, брезгливо обходя полусгнившие тела дохлых рыб. …Потом, даже по прошествии нескольких лет, обоих воротило от селёдки в Новый год. Подступала тошнота, когда видели распластанную по тарелке рыбину и отдельно – треугольную голову, что таращилась на них мёртвыми глазами. Иногда Санёк начинал со смехом рассказывать, как заплутал в лесу, закемарил под ёлочкой – вот и примстилась от усталости да с голодухи чушь. Фима недоверчиво покачивал коротко остриженной головой, плотно сидящей на короткой шее, – не-е-ет, лишь он в тот раз видел сон, Санёк же явно со всеми потрохами попадал тогда в некую параллельную реальность. До сих пор Фима представлял себе детально, отчётливо гигантскую каменную глыбу, возле которой замер охваченный азартом исследователя историк-Санёк. Он будто бы собственными глазами видел барельефы, изображающие человекообразных уродливых существ с перепонками на ступнях и ладонях, отвислыми губищами и выпученными, остекленевшими, как у той самой разделанной селёдки глазами. Это были… рыболюди, да? Неизвестный скульптор изобразил разнообразные сценки с ними: вот рыболюди танцуют попарно; вот убивают острогами кита, который выглядит, судя по масштабам фигур, не крупнее дельфина; вот, припадая на расставленные колени, приносят дары… вроде бы той самой глыбе, на гладком боку которой красовались «картинки», или очень на неё похожей. А потом вдруг перед взором (Фимы? Санька? А, неважно…) предстала массивная фигура монстра с крупным неподвижным рыбьим глазом на треугольной морде. Длинными чешуйчатыми лапами чудовище обхватило глыбу и хрипло и ритмично что-то забормотало, раскачиваясь. …Эй, моряк!.. Потом вроде бы всё наладилось: Фима, демобилизовавшись, устроился токарем на завод, а Санёк, получив диплом, стал работать в городском архиве. Он с головой ушёл в научные исследования, диссертацию писал – вроде как о купцах-путешественниках. Но не раз Фима заставал друга лихорадочно листающим иллюстрированный сборник мифов и легенд. На самых засаленных страницах напечатаны были сведения о палестинском боге рыб – Дагоне. Фима с трудом разобрал смысл витиевато изложенного описания, и смекнул, что больно уж неведомое древнее божество напоминает страшного верзилу из их общих с Саньком кошмаров. С того момента Фима стал смотреть за другом ещё пристальней. Особенно в те смутные периоды, когда тот начинал едва ли не горстями закидывать в рот похожие на мелкие пуговицы блестящие таблетки. Выяснить бы, в какой аптеке их продают страждущим без рецепта, да натравить наркоконтроль на них! Вот и сейчас… Санёк рвался к распахнутому окну, за которым в свете бледной луны вместо двора с обрубками тополей и сломанными детскими качелями проступал, словно в дымке, холмисто-равнинный пейзаж с громоздящейся вдали каменной глыбой – той, с барельефами. Фима прижимал его к себе, удерживая. – Пусти! – шипел Санёк, трепыхаясь, впрочем, весьма вяло. – Нет. – Мне нужно… Там… ждут меня. – Кто – пучеглазые твои? – Не говори так. Я такой же, как они. А здесь я никому не нужен. – Не выдумывай, – уже без грубости, которая и появлялась-то от страха за Санька; почти даже ласково проговорил Фима. – Нужен… мне. – Правда? – удивлённо всхлипнул Санёк. – Когда это я тебе врал? – Ну… когда обещал, что скоро к морю поедем. – Поедем, в отпуск. Я уже и билеты купил. Не успел тебе сказать, потому что ты снова… А, ладно! Давай-ка, родной, окошко закроем, пойдём хлопнем чаю с пряником – и баиньки. А завтра ты снова ничего не вспомнишь – может, оно и к лучшему. Может, к лучшему и впрямь. Всё тяжкое, тревожное и ненужное сотрётся из памяти, останется бледной тенью, словно позабытый пустой сон. Заплывёт, закрасится нежной акварелью иных сновидений – добрых, тёплых, цветных – тех, что придут к опустившим усталые головы на одну подушку Саньку и Фиме. У них ведь, как и в далёком детстве, по-прежнему одни сны на двоих.