Соприкосновение миров

Мир Персиваля Грейвса весь упорядочен, выверен, расписан по пунктам - в порядке приоритетной важности, разумеется. На первом месте – всегда работа, исключений здесь быть не должно. Да, кто попало не смог бы так долго руководить отделом правопорядка, не смог бы давать мадам Президент столь практичные и ценные советы, не смог бы заслужить такого доверия коллег и такого высокого статуса… Конечно же, здесь не обходится без личных жертв. Впрочем, не так уж они и велики, если хорошенько подумать. На месте семьи и личной жизни у Персиваля – жирный, короткий прочерк. Родители умерли из-за несчастного случая, едва ему исполнилось двадцать, а дальние родственники, говорят, слишком далеки по духу от этого делового, холодного, максимально сдержанного и почти непробиваемого человека. Понять их, пожалуй, нетрудно. А что до женщин… О, вы можете мысленно представить, как иронически дергается уголок его рта, как презрительно смеются темные глаза. Разве при таком объеме работы и таком уровне ответственности можно найти подходящую спутницу жизни? Нет, спутники Персивалю определенно ни к чему. Он уверенно идет по жизни в одиночку твердым, чеканным шагом, нигде не задерживаясь без нужды, не ожидая милостей от судьбы и полагаясь лишь на себя. Идеальный мракоборец. Превосходный руководитель. И, пожалуй, ужасно одинокий в глубине своей души человек.

***

Последняя строчка – мысли Тины, что находят приют лишь в дневнике, где по-детски ровным, старательным почерком выведены столь сокровенные слова. Но даже дневнику Тина не решается доверить признание в своей глубочайшей симпатии, безмерном уважении… и чисто женском, даже девичьем, весьма наивном сочувствии. Куинни как-то заметила вскользь (с присущей ей деликатностью и светским тактом), что ни у кого другого никогда не возникнет странного желания отогревать теплом своих рук ледяную громаду айсберга. Руки Тины мечутся, как беспокойные птицы, до разрядов на кончиках пальцев желая прикоснуться хотя бы мимолетно, подарить хоть малую искорку своего тепла. Глупая, маленькая Голдштейн. Девчонка, фантазерка, мечтательница, далеко не идеальная, но полная энтузиазма работница. Всего-навсего ошибка в этой огромной, слаженной системе. Вот только системе она почему-то до сих пор остается нужна. Тина Голдштейн нужна Персивалю Грейвсу, как бы он ни старался игнорировать или высмеивать эту честную, словно скальпель препарирующую его душу, мысль.

***

Какой он, мир Тины Голдштейн? Истинный мир ее мыслей, мечтаний, устремлений? Такое молодое и энергичное существо не может жить одной лишь работой, это было бы противоестественно… Стало быть, становится ясно, что роль трудоголика-фанатика своего дела – всего лишь хорошо сыгранная, но все-таки надуманная роль. Под слегка выступающими от раздражающей худобы ребрами бьется живое, честное, горячее сердце, перед которым не то что айсберг – и весь Ледовитый океан не устоит. Океан Персиваля Грейвса нещадно штормит при каждом взгляде на Голдштейн. Однако у него богатый опыт усмирения, утихомиривания внутренних бурь. Даже чуткая Куинни ни о чем не догадывается – а иначе не быть бы ему собой! Вот только Тина надежды своей глупой все еще не теряет. Она старается быть лучше, исполнительнее и сильнее, чтобы заслужить его скупое, молчаливое одобрение – не более, чем тень желанной симпатии в привычно строгом взгляде. Это все, что он себе позволяет. Это большее, о чем она пока что может мечтать.

***

Ранним утром понедельника, когда в Конгрессе повсюду витает недовольство и угрюмое смирение с началом новой недели, только Тина Голдштейн приходит в его кабинет исключительно бодрая, свежая, пленительно пахнущая теплой домашней выпечкой и немного – горячим шоколадом. Его любимые, давно позабытые запахи. То самое, что он запер когда-то в себе, глубоко внутри на тысячи замков. Тина взламывает все запоры играючи - одной лишь искренней, до одури живой и совсем не фамильярной улыбкой. - Пусть ваш день будет хорошим, мистер Грейвс, - четко выговаривает она, оставляя на его столе кружку с крепким кофе и пару бисквитных пирожных. Переделанный отчет степенно ложится рядом, по правую руку от него, и Персиваль невозмутимо кивает, мысленно отмечая, что его сердечный ритм заметно – и вполне закономерно ускорился. Действие не то чтобы опережает мысль - скорее, импульс согласуется с профессиональной быстротой реакции. Рука этой странной, фальшиво-самоуверенной Голдштейн вдруг оказывается перехвачена, и смехотворно сентиментальный поцелуй украшает ее запястье невидимым, но явственно жгучим клеймом. Ореховые глаза тотчас же испуганно округляются, а из груди вырывается рваный вдох. «А, мисс Тина, видимо, вас не учили, как нужно действовать в такой ситуации!» - мысленно усмехается довольный Грейвс. Вот только торжество победителя во взгляде Персиваля так опасно напоминает восхищение. Тина не напишет об этом в своем дневнике, да и сам дневник, наверное, не откроет больше никогда. Время девичьих фантазий осталось позади. Для них обоих настает время решительных, взрослых действий.

***

И, если их миры наконец соприкоснутся, нет нужды сомневаться в том, что они совпадут, точно совершенные паззлы. Идеально, одномоментно, правильно – и, раузмеется, уже н а в с е г д а.