Пустое сердце бьётся ровно

Слепцы! Эта дьявольская тварь — моя.

      Над Хеллман-Холлом начиналась гроза. Небосклон заволокло багровыми кучерявыми тучами — ветер упорно гнал их с севера на восток, словно стадо овец. То и дело могущественно прокатывались раскаты грома, комнаты поместья озаряли яркие вспышки молнии, а по откосам и окнам принялся тарабанить дождь свинцовыми каплями-бусинами. Природная неукротимая ярость заставила всех обитателей поместья — от хозяев до прачки — укрыться в своих отапливаемых покоях и в безопасности от творившегося снаружи ужаса пережидать непогоду за телевизором, сканвордами или вязанием.              В одной лишь спальне баронессы, несмотря на разожжённый камин и богато украшенную обстановку, не было уютной атмосферы — напротив, в воздухе витали сырость и холод. Хотя причиной тому были вовсе не причуды непогоды. В спальне происходила ссора, не обещавшаяся закончиться ничем хорошим.              Дело в том, что час тому назад к хозяйке Хеллман-Холла заехала нью-йоркская редактриса в надежде перед отлётом в Америку обсудить рабочие вопросы, чтобы быть уверенной в их договорённостях и верном понимании деталей сделки. Но с первых же слов разговор не заладился: баронесса была чем-то крайне раздражена, но не говорила открыто; в противоположность ей миссис Пристли желала расстаться мирно, придя к устраивающему обе стороны компромиссу, чем неимоверно злила собеседницу, не желавшую ни в чём уступать. Так по крайней мере рассуждали слуги, услышавшие обрывки их беседы. Настоящая же причина ссоры никому не была ясна.              — Итак, ты намерена уехать завтра? — прошипела баронесса, глядя на свою гостью сквозь характерный прищур. Сидя на софе, женщина нервно дёргала ногой с тапочком на носке.              — Да. Я ведь тебе уже объяснила, почему принимаю это решение.              Баронесса недовольно хмыкнула, скривилась, сменила позу. Словно избалованное дитя, все желания которого были законом и всегда исполнялись, она неожиданно натолкнулась на сопротивление, ни преодолеть которое, ни сломить не могла. Ей сказали слово «нет», безапелляционно отказали, и это её ожесточило.              — Послушай меня. Нет, услышь меня, Ванесса! Мне необходимо вернуться в редакцию «Подиума» к совещанию в пятницу, если я хочу оставить место за собой. Моя работа, моя должность — всё, что я имею. Неужели ты этого не понимаешь? — наверное, в сотый раз за сегодняшний вечер повторила Миранда.                    — Не понимаю. Если совет директоров задумал тебя уволить, то они просто некомпетентные идиоты! Бросить их первой — вот твоя задача, а затем только-то понаблюдать, как их дрянной корабль медленно идёт ко дну без твоего таланта.              — О чём ты толкуешь? Разве ты бы поступила так же со своей компанией? Бросила бы на произвол судьбы? — вызывающе поинтересовалась Пристли. Её раздражал этот извечный инквизиторский тон фон Хеллман, словно она, как и прочие, тоже была её слугой.              — Не глупи, я бы никогда не оказалась в ситуации, подобной твоей, так как Дом баронессы полностью принадлежит мне. До последнего пенни, — отмахнулась женщина, даже не почувствовав, сколь сильно задела своими словами собеседницу. Миранду ужасно выводило из себя, что, превратив второсортную газетёнку в диктующий эталон стиля журнал, её могли выдворить с поста, словно устаревшую рухлядь, как сносят с витрины прошлогоднюю коллекцию. Помимо прочего фон Хеллман ещё утверждает, что это исключительно её просчёт. «Благодарю за поддержку, дорогая», — пронеслось в голове Миранды. Она вдруг захотела ответить тем же, уколоть побольнее — напомнить, например, о недавних инцидентах с Круэллой, чреватыми потерей репутации вместе со всем состоянием, но благоразумно промолчала. Обмолвись она об этом хоть словом — диалог тут же был бы завершён без дальнейших перспектив на примирение.              — Я дам тебе место, ничем не уступающее «Подиум», — рассуждала баронесса. Разумеется, она не заметила, какую обиду нанесла Миранде. Её мысли унеслись далеко вперёд: — Мы вместе подумаем, как устроить твоих девочек в Лондоне. Намного лучше, если они будут меньше времени проводить с этим болваном, мистером Найджелом Пристли, — издевательски передразнила женщина имя бывшего мужа своей гостьи. — Вряд ли он положительно на них влияет.              — Он их отец. Пожалуйста, Ванесса, не станем затрагивать тему моей семьи.              — Хорошо, — медленно проговорила фон Хеллман и умолкла. Она упрямо уставилась на любовницу, пытаясь разгадать, защищает ли та бывшего мужа из-за оставшихся к нему чувств или из-за того, что он просто отец её детей?              — Прекрати на меня так смотреть. Я не сплю с Найджелом уже тысячу лет.              — Как скажешь, — подняла открытые ладони баронесса. В этом вопросе она всё же уступила, однако ни тембр её голоса, ни поза не стали миролюбивей. Как и в прочем, она твёрдо вознамерилась победить, сломить, настоять на своём. Баронесса превосходно умеет скрывать свои чувства, но ещё лучше манипулирует чувствами других. Потому бархатно пролепетала: — А что насчёт моего предложения?              Миранда почувствовала, что при припёрта к стене. Увильнуть либо соврать? Не выйдет. Фон Хеллман слишком хорошо её изучила и сразу поймёт, если Миранда решит уйти от ответа. Единственный выход — сказать откровенно: она хочет «Подиум», а не щедрую подачку от баронессы. Хочет остаться независимой и принимать решения без оглядки на чьи бы то ни было возражения. Она хочет диктовать условия, а беспрекословное подчинение оставить остальным.              Обе знали: любая форма зависимости — это унижение.              Миранда стала говорить, деликатно стачивая острые углы, объясняя, почему не может принять, без сомнения, лестное предложение баронессы. Снова упомянула о своих потребностях, своих желаниях, о том, почему «Подиум» столь важен для неё и почему не может так просто покинуть пост главного редактора. Её манера изъясняться была уравновешенной, спокойной, достаточно убедительной для любого циника, но увы, не для фон Хеллман. С каждым новым словом баронесса становилась всё более отрешённой, мрачной. Как истинная властительница, она многое могла стерпеть, но только не попрание её пра́ва на власть. В чертах её лица — очерченных яркой помадой губах, крыльях носа, бровях — отобразились надменность с беспощадной жёсткостью, пока, наконец, в нетерпении она не прервала Миранду:              — Довольно. Я тебя услышала. Можешь идти, куда заблагорассудится.              — Ванесса...              — Уходи! — вскричала она, указав рукою на дверь. — Что я для тебя? Меньше, чем твоя треклятая должность. Возвращайся в «Подиум», раз ты так сильно этого хочешь!              Миранда бессильно взглянула на свою собеседницу: ей-богу, капризное, балованное дитя, не ведающее неподчинения, ни любого отказа. Говорить с нею голосом разума то же самое, что объяснять юродивому законы функционирования финансового рынка.              — Как глупо я себя обманывала... — чуть слышно прошептала Миранда.              — Что?              — Я всегда знала, что ты живёшь исключительно для себя. И единственное, что ты способна видеть, — только свою дорогу, свои желания, свои устремления. Ты не замечаешь чужих бед, не можешь радоваться чужим победам, намеренно игнорируешь всё неугодное... Ты одинаково жестока и к себе, и к своим близким.              — Да, я жестока, Миранда, и ни секунды не стану колебаться, чтобы добиться желаемого. Между делом замечу, что в этом мы с тобою схожи, словно две капли. Не ты ли на днях говорила «На войне все средства хороши, а мода — не прекращающееся сражение»? Так что не понимаю, дорогуша, в чём ты меня упрекаешь?              Пристли устало посмотрела на свою любовницу. Доказывать ей что-либо не имело смысла: что бы ни сказала, она воспримет её слова по-своему и, что ещё хуже, обернёт их против неё же.              — Я ни в чём тебя не упрекаю, Ванесса.              — Замечательно! — улыбнулась она, но её улыбка более походила на оскал. — Тогда что же? В чём твоя претензия? На что ты рассчитывала, Миранда?.. — издевательски спросила женщина.              — Я думала... — неуверенно начала Пристли. — Я думала, что представляю для тебя хоть какую-то ценность.              — Оу...              — Как вижу, я ошиблась.              Редактор модного журнала напоследок обернулась на баронессу с открытым, безоружным взглядом в угасающей надежде донести свою мысль не через слова, а выражение глаз, но в ответ на своё признание получила лишь ядовитую насмешку. Не произнеся более ни звука, Миранда покинула комнату.              Плевать.              Она вернётся в Америку, отстоит свою должность, будет заботиться о своих девочках.              На остальное — плевать.              Ливень неистово тарабанил по окнам, безостановочно сверкали молнии, гремел гром, электричество барахлило, из-за чего поместье на мгновения погружалось во тьму. Гроза набирала силу. Для любого глупца было очевидным, что ехать из Хеллман-Холла в Лондон в такую непогоду — не просто безрассудно, но и опасно. Но миссис Пристли было всё равно. Ей нужно было уехать прямо сейчас, ни минутой позже. А риски, по-обыкновению, берёт на себя.              Миранда почти дошагала до выхода из гостиной, чтобы затем, пройдя по служебному коридору, сразу перейти к гаражу, но неожиданно приметила шевеление около камина, услышала недовольное собачье рычание. Три далматинца баронессы наблюдали за действиями чужака в доме и уж точно не были рады видеть её на своей территории. Миранда оглянулась позвать на помощь: не идёт ли кто-нибудь из слуг, чтобы отозвать собак? Но её движение лишь спровоцировало животных подняться с лежанок и приготовиться к прыжку.              — Чёртовы псины, — сквозь натянутую улыбку проговорила Миранда.              Глядя на оскаленные звериные пасти, она в страхе шагнула назад, к выходу. Но главное правило обращения с собаками — никогда не отступай. Один из далматинцев предупреждающе гавкнул. Пристли пристыла к месту.              — И что мы с вами будем делать? — тихо поинтересовалась редактриса у питомцев, но её болтовня их только сильнее раззадорила. Один за одним, собаки рванулись с места. Миранда вскрикнула: «О господи!» — и в страхе закрыла лицо руками. Но укусов не последовало. Сквозь пульсацию в вен в ушах, она расслышала хлёсткие приказы: «Нельзя!», «Ну-ка прочь на своё место, негодники!», «Фу!».              В дверях гостиной стояла девушка в домашнем костюме и, наверное, с самой узнаваемой причёской в Англии — наполовину блонд, наполовину эбонит. На этот раз её волосы были забраны наверх, сложены в растрёпанный шиньон. В руках она держала блокнот.              — Эстелла? — вместо приветствия выдохнула миссис Пристли.              — Вообще-то они очень привязчивые и послушные, но не любят чужаков в доме, — ответила девушка. Она подошла к собакам и погладила одного из них за ухом, те радостно завиляли хвостами, ластились, будто минутами ранее не собирались разорвать Миранду в клочья. — Следовало маме их с вами познакомить, а то чёрт знает, что случилось бы, не подоспей я вовремя. Не так ли?              — Да, следовало, наверное. Но сейчас это уже не имеет смысла, — сказала Пристли и, отвернувшись, направилась к выходу.              — Вы куда? Уже уезжаете?              — Да, мой самолёт завтра утром.              — Нельзя ехать в такую погоду. Вы в окно смотрели? — нахмурилась девушка.              — Немного накрапывает, ничего страшного, — отмахнулась Миранда уже в дверях. За окном не унимался ливень.              — Мама не против, что вы едете?              — На мой взгляд, она рада наконец избавиться от моего общества, — безрадостно, с издёвкой отозвалась редактриса. Она шагала по коридору, когда ей снова перегородили путь собаки. Далматинцы не лаяли, но своими телодвижениями доходчиво объясняли, что ни продвинуться дальше, ни выйти не позволят. Миссис Пристли обернулась: — Эстелла, это не смешно. Отзови их.              — Нет, — пожала плечами девушка. — Миранда, опасно ехать в такую погоду.              — Когда мне потребуется твой совет, я обязательно к тебе обращусь. А сейчас живо забери собак, — приказала редактриса, но наглая девчонка нисколько не дрогнула.              — Они посторожат вас, пока гроза не кончится. До свидания, миссис Пристли, приятно было поболтать.              — Эстелла!              — Либо... — задумчиво проговорила модельер, актёрски постукивая пальчиком по подбородку, — вы можете сейчас выпить со мною чай в столовой, переждать непогоду, а на утро Джон отвезёт вас в аэропорт. Ну, что скажете?              Миранда быстрым взглядом охватила альтернативы, которые ей предоставили: либо торчать в коридоре всю ночь под свирепым надзором далматинцев, либо статься гостьей дочери баронессы и выпить с нею чаю в столовой. Что же, выбор был очевиден.              — Хорошо, Эстелла. Твоя взяла.              Девушка свистнула, и собаки вновь вернулись на свои лежаки перед камином. Эстелла первой вышла из гостиной, у входа обернувшись, чтобы удостовериться, идёт ли за ней Миранда. Та, конечно, шла.              «Девчонка такая же коварная и упорная, как и мать», — недовольно пробормотала женщина, когда они достигли столовой. Эстелла попросила присаживаться, сама же позвонила в колокольчик — оповестила слуг, чтобы те подали им чай. Затем обернулась на часы: на циферблате отражалось без четверти два ночи. Позднее время нисколько Эстеллу не смутило, она зазвонила ещё настойчивее.              — Вы поссорились с мамой? Почему вдруг подорвались с места и не хотели ждать утра? — без задней мысли поинтересовалась девушка, словно нисколько не понимала бестактности своих вопросов.              — Видишь ли, у нас с твоей мамой порою случаются размолвки. Это обычное дело в рабочем процессе, — уклончиво отозвалась Миранда. С баронессой они поддерживали приличный образ делового сотрудничества, уж точно никто не должен был узнать, что две женщины спят друг с другом. Наверняка разразился бы страшный скандал, навсегда запятнавший бы репутацию их обеих.              — Хм... — с пониманием кивнула Эстелла и снова позвонила в колокольчик. Но ни в прошлый раз, ни сейчас никто не отозвался. Не иначе, в столь поздний час слуги уже ушли к себе отдыхать. Эстелла с чертыханьем бросила колокольчик на стол, поинтересовалась: — И какими, мне любопытно, рабочими процессами вы занимались с моей мамой в два часа ночи в её спальне?              Миранда задохнулась от возмущения и уже поднялась выйти вон, прекратив этот идиотский допрос. Но Эстелла спохватилась раньше:              — Я пошутила. Глупое чувство юмора, простите... Оно досталось мне от уличных воришек, с кем я провела детство. Пожалуйста, не сердитесь, я не нарочно. — Конечно, она поддевала Миранду не для того, чтобы всерьёз обидеть, просто часто в своих речах выходила из берегов — не видела рамок дозволенности, так как никогда не получала за это наказания. Хотя с баронессой она никогда бы не позволила себе разговаривать в подобном тоне, обе это знали. Эстелла подождала, пока Миранда чуть смягчится, и тогда посетовала: — Эти бездельники уже улеглись и, видимо, не спешат выполнять свои обязанности. Подождите минуту, я позову Джона.              — Эстелла, ничего страшного, обойдёмся без чая.              — Но я...              — Если тебе так хочется, пойдём на кухню и самостоятельно его приготовим, а? Боже, такая мелочь, а мы раздуваем из этого трагедию.              — Ладно, — коротко отозвалась девушка и, прихватив свой блокнот, направилась к кухне. — Миссис Пристли, я здесь недавно и не совсем знаю, как всё устроено, — предупредила она, когда уже смотрела на бессчётное количество ящичков с продуктами и кухонными принадлежностями, уперев руки в бока. Обождав мгновение, она бесцеремонно стала открывать один ящик за другим, пока не обнаружила заварник, чашки и баночки с рассыпным чаем. Ложки почему-то укрылись от её взора.              — Сейчас всё устрою, один момент! — улыбнулась девушка и поставила чайник прямо на угли камина.              — Эстелла, чайник необходимо повесить на крючок, иначе ты его испортишь... — подсказала Миранда, внимательно наблюдавшая за приготовлениями девушки, больше походившими на беспорядочное мельтешение.              Эстелла переставила чайник, как было велено, и продолжила возиться с заварником, чтобы не просыпать чаинки, но принёсшиеся за звуки из кухни далматинцы испугали её, и в итоге часть содержимого была просыпана на пол. Чашкам тоже досталось — раскололись от удара о кафель, когда Эстелла дёрнулась, чтобы отвадить любопытные носы от содержимого на столе.              — Вот чёрт!              — Всё, достаточно. Дальше я сама. — Миранда лёгкой рукой приказала усесться нерадивую хозяйку за стол, а её питомцам отойти в угол комнаты, сама же без спешки убрала осколки, сняла кипяток с огня, заварила чай. Эстелле было приятно наблюдать за её уверенными движениями, грациозными и точно взвешенными; девушка подумала: «Наверное, она с таким же невозмутимым спокойствием и закономерным успехом управляется со своим журналам, как теперь кухонными принадлежностями».              — Не уезжайте не попрощавшись. Мама лишь притворяется бесчувственной, на деле же её многое задевает.              — Эстелла, я ведь сказала...              — Да, вы табуировали эту тему, я уяснила. Больше её не коснусь, — отозвалась девчонка, но через минуту, не вытерпев, продолжила гнуть свою линию: — Уверена, она вот-вот спохватится и будет раскаиваться в своих словах.              — Баронесса — раскаиваться?              — Эм, ну не совсем... Но она точно будет в бешенстве, когда отойдёт от первых эмоциональных всплесков из-за вашей размолвки.              — Уже больше похоже на Ванессу, — усмехнулась женщина. — Она всегда была такой, со странностями, что двадцать лет назад, что теперь. И никто не мог с нею ужиться. Она гений — и поступает сообразно. Ей всегда хотелось, чтобы всё было по её правилам, чтобы всё было сложным, запутанным, невозможным к решению без её вмешательства. Простая жизнь для неё не годится, она слишком далека от реальности. То ли подспудно, то ли осознанно она хочет мучиться — и заодно мучает всех остальных. Как ребёнок, что раскладывает пасьянс. Если удачный расклад слишком быстро сходится, она бесится. Ей нужно, чтобы всё было труднее, чтобы через дебри и только в соответствии с её разумениями.              — Это правда... — согласилась Эстелла. — И иногда это невыносимо тяжело сносить...              Миранда засмеялась. Впервые за вечер её улыбка была неподдельной, искренней. Она почувствовала, что более не сердится на баронессу. Вероятно, они обе поторопили события, напрасно обменявшись грубыми фразами, ожидая друг от друга того, чего не могли дать. Стоило проявить терпение, а не хлопать дверьми.              Когда Миранда уже хотела добавить, что пора заканчивать с чаепитием, далматинцы резко подскочили и с грохотом унеслись с кухни. После этого по всему дому разнеслось громогласное:              — ДЖОН!              Баронесса фон Хельман, по всей видимости, намеревалась перебудить всех своих слуг из-за какого-то происшествия. Она кричала столь громко, что слышали её, наверное, в каждом закутке поместья, и каждый тут же повскакивал из-под своего одеяла.              Эстелла загадочно улыбалась, но не спешила вмешиваться. Вместе с Мирандой они ждали развития событий в тихой гавани кухни.              — Джон! Я звонила в отель.              — Так, — послышался спокойный мужской голос в ответ на возгласы баронессы.              — И в аэропорт! И её там нет!              — Кого там нет, мэм?              — Неужели так трудно догадаться? Миранды! Миранды Пристли там нет. Она выехала из Хеллман-Холла почти час назад и до сих пор не добралась до отеля или аэропорта.              — Но дорога до аэропорта занимает полтора часа, мадам. Возможно, она ещё в пути.              — Зачем ей сразу ехать в аэропорт, ты, идиот? Когда её вещи всё ещё находятся в отеле!              Эстелла с трудом сдерживала приступы смеха, когда как причина эмоционального взрыва баронессы, редактриса из Нью-Йорка, сидела абсолютно неподвижно, не проявляя никаких признаков веселья. По виду обеих было ясно: как две заговорщицы, они ждали, что будет дальше.              После паузы (во время которой Джон давал какие-то указания слугам или, напротив, получал сведения), фон Хеллман снова проговорила:              — В каком смысле никто не уезжал из поместья? Наверняка вы, простофили, снова всё прокараулили — живо проверяйте камеры видеонаблюдения. А пока, Джон, я хочу, чтобы ты доехал до отеля по той же дороге, по какой могла бы ехать Миранда. С большой вероятностью в такой ливень что-то с ней случилось в пути, из-за чего она не смогла добраться в целостности до отеля. Ну же, поторапливайся, мы теряем время.              — МАМ! — подала голос из кухни уже смеющаяся в голос девчонка.              — Не сейчас, Эстелла! — отмахнулась от неё баронесса. — Джон, ты меня понял предельно ясно? Найди её. Боже, вдруг с ней что-то случилось по моей вине... Не следовало отпускать в такую грозу. О чём, чёрт возьми, она думала, когда садилась за руль? А вы что встали как истуканы? Продолжайте поддерживать связь с отелем, вдруг появятся новости!              — МАМ, МИРАНДА ЗДЕСЬ.              Вмиг весь переполох оборвался: голоса, шум, собачий лай, топот — всё стихло. Было слышно лишь, как дождь мерно перестукивает по окнам особняка, где-то вдалеке гремит гром.              — О чём ты говоришь, милая? — послышался осторожный вопрос из коридора. Тут же на кухню ввалились далматинцы, а после них — их хозяйка. Эстелла широко и беззаботно улыбнулась матери, жестом указала на Миранду: «Она здесь».              — Снова здравствуй, дорогая, — улыбнулась Пристли, будто случайно встретилась со знакомой в лифте.              Баронесса вмиг изменилась в лице: попеременно то удовольствие, то смущение, то гнев отображалось на нём, словно кто-то быстро переключал каналы на телевизоре. То, чего фон Хеллман ненавидела более всего, с нею случилось: она оказалась в уязвлённом положении, увязла в нём по самую шею. Целый особняк слышал её истерику из-за пропажи американской сотрудницы печати, а это не так-то просто спустить на тормозах. Сейчас, собственноручно и почти невынужденно, баронесса продемонстрировала, что у неё есть сердце, — и это сердце вовсе не пустое. Оно пульсирует, бьётся, вырывается из груди.              — Я думала, ты уехала, — с напускной претензией проговорила фон Хеллман, пытаясь скрыть, будто она не счастлива, что Миранда находится теперь перед ней, а не без сознания в кювете с размозжённой головой, так и не доехав до отеля.              — Твоя дочь убедила меня остаться до утра, пока гроза не прекратится.              — Она умница, — смягчилась баронесса.              — Да, умница.              В дверях послышались шаги. Вошёл Джон в дорожной куртке, высоких сапогах и с лопатой.              — Мэм, я готов отправиться немедля. Будут ещё указания?              — Расслабься, миссис Пристли здесь. Она никуда не выезжала из поместья. И да, передай этим идиотам, чтобы оставили администратора отеля в покое. — Джон отрывисто кивнул, никак не отразив своего настоящего отношения к происходящему. Подумаешь, пустяки! Перебудила весь дом, чуть не заставила ехать в жуткую непогоду чёрт разберёт куда. Пустяки, всякое случается! Он развернулся на пятках и за спиной вдруг услышал: — Спасибо, Джон. Спокойной ночи.              — Спокойной ночи, мэм. — От неожиданной благодарности, доброго слова он забыл про других дам в кухне, так и ушёл, не проявив должной к ним любезности. Но всё равно никто не обратил на это внимания. Интереснее было другое.              — Так что вы здесь обсуждали, пока чаёвничали? — спросила баронесса, переводя взгляд с дочери на Миранду.              — Тебя, разумеется. Кого ещё нам обсуждать? — беззастенчиво ответила Эстелла с искорками баловства в интонации. — Прошу меня извинить, но я отправлюсь за Джоном спать. В смысле... я имела в виду... просто... Я иду спать. — Девушка поднялась вместе со своим блокнотом, поцеловала баронессу в щёку, шепнув ей: «Мам, ну ты, конечно, задала», — после чего скрылась в дверях, прихватив с собой трёх далматинцев.              Женщины остались в одиночестве.              Они и их высказанные чувства друг другу.              Обе — железные леди, безжалостные соперницы, ни праведницы, ни грешницы; они живут вдали от человечества, в расшитом золотым узором атомарном футляре, в мире Моды, то ли в раю, то ли в аду. Привыкшие скрывать свою истинную сущность, в зародыше подавляют всякую привязанность. Чтобы раз за разом побеждать в жестокой конкурентной борьбе, они взращивают, холят и лелеют одну лишь ненависть, а на всё прочее, неважное, пустое один ответ: равнодушие. Но теперь — обе понимают это отчётливо, — их собственноручно созданные законы заперли их в клетках невысказанных чувств, что душат и изнутри ломают кости. Обе скорее сложат головы на плахах, чем согласятся произнести слово «любовь». Подобная откровенность сходна с публичным обнажением, она презренна, стыдна.              Потому обе молчат.              Они никогда друг другу не признаются: ни в данную минуту, стоя друг против друга в служебном помещении Хеллман-Холла, когда за окном зверствует гроза; ни утром, в постели сразу после пробуждения и пары чашек горького кофе; ни даже перед тем, как одна из них сядет в самолёт и улетит в Америку на несколько долгих месяцев.              С их губ никогда не сорвутся откровенные признания, но скрывать, прятать и стыдиться своих чувств они больше не станут никогда.              Знания, что любимы взаимно, им будет достаточно, этим двум несгибаемым леди.