Славно

Славно быть одному. Не, взаправду славно. Славно идти на работу с кофе в руках, которое кажется не варили вовсе, а лишь подогрели остатки вчерашнего, что неоспоримо стоило своих пятидесяти рублей. Славно сидеть в тишине мыслей, теряясь в их звучном пении. Славно надеяться на себя, зная, что твои косяки только твои и никакие законы вселенной не размножат их на кого-то еще. Славно задерживаться где-нибудь на улице, когда все бегут домой праздновать Новый Год или тому подобное. Славно было когда-то. Но не теперь. Жизнь приобрела какое-то быстрое течение, вспышками заполняющее все его существо. Приятная свежесть обновлений щекочет, пробуждая потерянное чувство трепета ожидания. Руки мерзнут, заставляя сгибать пальцы, сжимая их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую кожу ладоней. Что-то не так, и это убивает. Дима Дубин — забавный мальчишка, который так навязчиво вьется возле него. Игорю даже сначала жалко его было, так сердце щемило, а потом как-то отпустило — в тот самый момент, когда парниша осмелился коснуться жизни, постарался стать чем-то большим, чем последний контакт в записной книжке телефона без имени. Пофиг стало. Он не собирался ценить поддержку, особенно непрошенную. Она сложно распознаётся сквозь призму долгого времени отречения, превращаясь в его понимании в ненужную слабость. Да, так и есть — забота и тепло людских взаимоотношений самая незащищённая точка в слабой душе человечества. И Гром верит в это всем своим сердцем, верит, что одному будет лучше. Так проще. Однако он не думал, что и вера, особенно слепая, не самая надежная вещь в человеке. Ей свойственно сыпаться прямо в руках подобно пеплу, разрушая твои идеалы и жизнь заодно. Вечное присутствие Димы казалось крестом на жизни. Так и стало, красивый такой, красненький крестик вырисовывался на прежней жизни Игоря, закрашивая какие-то там убеждения и принципы. Так по-новому все, приятно что ли. Чувство, которое прежде Гром считал ненужным, теперь заменяет ему весь мир. Тепло так, светло и мягко. Он почти счастлив. А потом больно станет, когда этот самый добрый, вечно улыбающийся с распахнутыми глазами мальчишка сдаст его с потрохами. Привыкать снова быть одному не кажется уже такой светлой перспективой, как раньше. Пчелкина — яркая, почти ослепительно, вся из себя ходит, влюбляет своими этими движениями ровными и плавными, словно, продуманными до миллиметра. Опасно, даже чересчур. Она — маленькая горящая блестка в шампанском, которая вот-вот утонет, но продолжает стремиться к поверхности вытянутого бокала. Гром наконец-то понимает почему женская красота описывается и воспевается веками, почему Прокопенко вечно вбивал ему в голову эти бредни про красивых девушек и их очарование. Вбилось — когда Юля безразлично танцевала с ним, прижимаясь к теплому телу, хватаясь за надежные плечи, Игорь будто прозрел. Такая хрупкая и безнадежная. Потом она оттаяла, мило улыбаясь ему, целясь прямо в сердце. Кожа у нее такая мягкая, почти белая, как у куклы. Желание взять ее чуть выше локтя и притянуть к себе, обнять так крепко, чтобы поняла, что дура она раз верит ему, провести пальцами по запутавшимся волосам, душит его, разрывая на части. Игорю хочется верить, что так будет всегда. Что он всегда будет любить. А потом он снова все портит. Ведет себя как самый настоящий урод, просто потому что. Послать все к чертовой матери всегда было просто, всегда было его выбором, всегда и даже сейчас. Ему даже косячить не надо, все за него сделают. Как щедро. Жизнь однозначно дает ему второй шанс — Юля и Дима. Игорь готов, собирал все козыри, ведь в прошлый раз судьба сыграла с ним в дурака — однако теперь она решает выбрать партию в покер, Гром каким-то образом снова стал дураком. Пропустить все так просто: что-то бьется внутри. Ему совсем не грустно, потому что все, что произошло всего лишь его чертова вина, снова. Он привык. Когда они — ребята — возвращаются к нему, помогают: обволакивает детское, совсем позабытое чувство, которое обмазывает собой. Ощущается совсем так же, когда ты поранил палец или ногу, но рана уже обработана, бережно заклеена пластырем с котиками или замотана бинтом. Боль совсем приглушенная, даже приятная, служащая лишь воспоминанием о совершенной ошибке. Игорь впервые осознает, что ждать стоило, и бороться стоило. Просто ради того, чтобы стоять на какой-то забытой богом крыше, есть совсем невкусную шаурму с картошкой, которую опять купил Дима, краем глаза любоваться Пчелкиной, едва касаться ее ледяной руки, и чувствовать себя живым и счастливым.